Песнь 1 — Символический рассвет
Был час до пробуждения Богов.
Путь пресекая предопределению,
Огромный и зловещий Ночи ум, один,
В ее неосвещенном храме вечности
Лежал, распростершись на краю Тишины.
Почти ощутимый, непроницаемый и смутный,
В том мрачном символе ее безглазой думы,
Бездна невоплощенной Бесконечности,
Непостижимый ноль, заполонил собою мир.
Проснулась мощь низвергнувшегося, безграничного «Я»
Сила павшего, безграничного “Я” пробудилась
Меж первым и последним Небытия,
Вспоминая то мрачное чрево, из которого вышла,
Вернувшись из той непостижимой мистерии рождения,
И медленного процесса умирания
Желая своего конца достичь в пустом Ничто.
Словно в начале темном всех вещей,
Безликое, немое подобие того Незнания
Вечно повторяет свой бессознательный акт,
Вечно продлевая невидящую волю,
Баюкающую космическую дрему невежественной силы,
Что движет творящий сон, зажигающий солнца
И наши жизни несет в своем сомнабулистичном вихре.
Сквозь пустоту огромного транса Пространства,
Этот бесформенный ступор, без жизни иль ума,
Тень, вьющаяся сквозь бездушную Пустоту,
Снова брошена в бездумную грезу,
Земля кружилась в той полости глубин,
Забывшая свой дух, свою судьбу.
Пустые небеса, были спокойны, равнодушны, холодны.
Затем, в непостижимой тьме нечто шевельнулось;
Движение безымянное, Идея немыслимая,
Упорное, без цели и удовлетворения,
Нечто желало быть, но не ведало как,
Цепляло Несознание, чтоб пробудить Неведение.
Боль, что пришла, оставила дрожащий след,
Оставив место, для старого, усталого и несбывшегося желания,
В безлунном покое пещеры бессознательного,
Подняла голову и глядя на тусклый свет,
Уставившись закрытыми глазами памяти пустой,
Так словно ищет прошлую самость,
И встречает только труп своих желаний.
Это было так, как будто в этой глубине Нуля,
Даже в самом ядре предельном разрушения,
Таилось непомнящее существо,
Выжившее в уничтоженном и похороненном прошлом,
Приговоренное теперь возобновить усилие и эту боль,
Выживая в другом, фрустрированном мире.
Неоформленное сознания желало света,
И чистое предзнание стремилось по направлению к отдаленной перемене.
Как если б детский палец лег на щеку,
Напоминанием беспечной Матери Вселенной,
О той бесконечной нужде в вещах,
Подобной ребенку, захваченному мрачной Пустотой.
Неощутимо где-то получилась брешь:
Долгая, долгая линия неуверенного возгласа,
Словно неясною улыбкой соблазняя одинокое сердце,
Потревожила смутный сон на далеком краю жизни.
Глаз Божества, пронзив глухие бездны,
Родился в этом мире, прибыл с другой стороны безграничности,
Разведчик, посланный из Солнца
Казалось средь тяжеловесного вселенского покоя,
Оцепеневшего от слабости, усталого мира,
Искавшим свой одинокий дух, покинутый,
И слишком падший, чтобы вспомнить позабытое блаженство.
Вступая в бездумный космос,
Это послание прокралось сквозь ту нежелающую тишь,
Взывая к приключению сознания и к радости,
И завоевывая разочарованной Природы грудь,
Побудило вновь согласие, чтоб ощущать и видеть.
Мысль была посеяна в той беззвучной Пустоте,
И чувство было рождено внутри темноты глубин,
И память трепетала в сердце Времени,
Как если бы давно умершая душа восстала к жизни:
Но то забвение, что побеждает падение,
Просушило заполненные страницы прошлого,
И все разрушенное должно вновь отстроить,
И старый опыт еще раз испытать.
Там все становится возможным с божественным прикосновением.
Надежда прокралась в то, что с трудом осмелилось быть
Среди безразличного одиночества Ночи.
Как если бы молила в чуждом мире,
С робкой и опасной, инстинктивной грацией,
Осиротевшая, изгнанная искать свой дом,
Заблудшее чудо, которому негде жить,
Которое в дальний уголок небес пришло,
Неясным зовом медленного волшебного жеста.
Настойчивый трепет преобразующего прикосновения
Покой инертный, темный убеждал,
И красота и удивление волновали те пространства Бога.
Блуждающая рука бледного, чарующего света,
Что сияла на грани угасающего мгновения,
Застыла дверью золотой, с радужной петлей,
Что вратами грез приоткрывает край мистерии.
Один лишь освещенный угол высветил скрытое значение вещей
Принудил мира слепоту необъятную видеть.
Тьма соскользнула и упала, словно плащ
С раскинувшегося тела бога.
Затем из бледного раскола, что выглядел сначала
Едва достаточным для лучика солнца,
Излилось пламя, проявления.
Тот краткий, вечный знак свыше повторился.
Очарование недостижимой трансцендентности,
Расцвеченное славой Незримого,
Послание от неведомого, бессмертного Света,
Пылает на творения трепещущем краю,
Заря строит ее ауру величественных оттенков
И посеяно семя в величии тех часов.
Мгновения визитер, сияние божества.
На тонкой грани жизни замерло Видение
И лоб склонило перед размышлением земли,
Интерпретируя изысканную красоту, блаженство,
В цветных иероглифах мистического ощущения,
Писало строчки значительного мифа,
Рассказывая о величии духовных рассветов,
Записанных бриллиантовым кодом на небесных страницах.
Богоявление дня было почти раскрыто,
В котором наши мысли и надежды являются сигнальными огнями;
Великолепие одинокое из той незримой цели
Было почти запущено в непрозрачную Бессмысленность.
Вновь поступь потревожила пустое Пространство;
Центр бесконечности, Лик восторженного покоя,
Раскрыл те вечные веки, что открывают небеса;
И Форма отдаленного блаженства казалась близкой.
Посланника меж вечным и преходящим,
Богиня всеведущая, склонилась над теми широтами,
Что завершают судьбоносные странствия звезд,
И узрела пространства, готовые принять ее стопы.
Однажды, она полу оглянулась, в поисках своего завуалированного солнца,
Затем, исполненная мыслей, принялась за бессмертный труд.
Земля ощутила приближение Нетленного:
Природы пробудившийся слух ее шаги услышал,
И широта к ней обратила свой безграничный глаз,
И рассеянная по запечатанным глубинам, ее улыбка лучезарная,
Зажглась, чтобы воспламенить ту тишину миров.
И все росло как посвящение, как ритуал.
Воздух был вибрирующей связью, между землей и небесами;
Ширококрылый гимн, величественного, священного ветра,
Взмывал и опадал на алтаре холмов;
В мольбе, ветви тянулись к высотам открывающихся небес.
Здесь, где наш полусвет невежества, лишь окаймляет бездны
На безмолвной груди двусмысленной земли,
Здесь, где даже предстоящий шаг неведом,
И Истина на троне своем, находится в тени сомнений,
На этом зыбком и мучительном поле труда,
Под взглядом чьим-то безразличным распростершись
Свидетель безучастный наших радостей и боли,
Наша истощенная почва несла луч пробуждения.
Здесь Видение и провидения проблеск,
Освещали чудесами, обычные бессмысленные формы;
Затем, когда божественное откровение растрачено, отозвано назад,
И нежеланное, растаяло среди смертного порядка,
Священная тоска, промедлила в том следе,
Присутствию и Силе поклонение
Слишком совершенно, чтобы сохраниться в сердцах, ограниченных смертью,
Пришло предзнание чудесного рождения.
Но лишь чуть-чуть свет Бога может задержаться,
Духовной красотою взор человека освещая,
Очерчивая чувством и мистерией маску Вещества,
И вечность растрачивая на биение Времени.
Когда душа притянута к рождения порогу,
С Безвременьем соединяющего время смертных,
Искра божества теряется в Материи темнице,
Это сияние исчезает в тех бессознательных планах,
Так преходящий свет волшебного огня
Ныне рассеялся в привычной атмосфере яркого дня.
Послание закончилось, и ослабел посланник.
Тот одинокий Зов, никем не сопровождаемая Сила,
Отозваны назад, в некий тайный, отдаленный мир
Того оттенка волшебства всевышнего луча,
Она не наблюдала более в смертности нашей.
Избыток красоты, естественный для божества
Не мог отстаивать свои права, в глазах во времени рожденных;
Слишком мистически-реально чтобы арендовать пространство,
Ее тело славы было исключено с небес:
Тот раритет и чудо там более не жили.
Там был обычный свет земного дня.
Освобожденная передышкой от усталости,
Еще раз суета круговорота Жизни
Преследовала слепо в циклах свой ослепляющий квест.
Все кинулись к своим обыденным делам,
И тысячи людей полей, лесов,
Повиновались непредсказуемым стимулам момента,
И Лидер здесь, с неуверенным умом,
Один, кто пристально смотрел на будущего скрытый лик,
Так человек взвалил на плечи груз своей судьбы.
Савитри так же пробудилась средь этих племен,
Что спешили объединиться с блестящим пением Призывателя
Что искушает красотой очевидных путей,
И жаждет своей порции эфемерной радости.
Она сродни той вечности, из которой явилась,
Не разделяла то маленькое счастье;
Могущественный странник на человеческом поле,
Невоплощенный Гость внутри не отвечал.
Тот зов, что побуждает ум человека прыгать,
Преследуя пестрые движения страсти,
В трепещущее марево вожделения,
Посетил ее сердце, подобно сладкой, чужеродной ноте.
Послание Времени, непродолжительного света было не для нее
Была в ней боль богов,
Заключенная в преходящей человеческой форме.
Бессмертное, поглощено смертью вещей.
Радость более обширной Природы, испытав однажды,
Долго не могла хранить небес оттенок золотой,
Или установить на этом хрупком основании земном.
Узкое движение, в глубокой бездне Времени,
Жизни непрочная малость отрицала силу,
Гордость, сознательный простор и то блаженство,
Что она внесла с собою в человеческую форму,
Спокойный восторг, который соединяет одну душу со всеми,
Ключ к пылающим дверям экстаза.
Земное семя, нуждаясь в соке удовольствия и слез,
Отвергло неумирающее благо восторга:
Как подношение дочери бесконечности,
Свой страстный цветок любви и рок она отдала.
Та жертва великолепная сейчас напрасной казалась.
Щедро расточая богатство своей божественности,
Она себя, и все чем она была отдавала людям.
Надеясь, что ее великое существо приживется,
И в ее теле жизнь привыкнет,
К той мощи небесной, и взрастет на смертной почве.
Но трудно убедить природу измениться,
Смертность болеет от этого прикосновения вечности:
Страшится чистоты божественной нетерпимости
Атак эфира и огня;
Бормочет что-то о своем беспечальном счастье,
Почти со злобой отвергает свет, это несущий;
Трепещет от обнаженной силы Истины
И сладости, и мощи того абсолютного Голоса.
Навязывая высотам законы бездны,
Пятнает своей грязью посланников небес:
И защищаясь, шипы своей падшей природы
Направляет против спасающих рук Милости;
Встречает сынов Бога смертью и страданием.
Как слава молний, на мгновение освещающая земную сцену
Их солнечные мысли затухают в темных и не развитых умах,
Их дело предано, добро обращено во зло,
Тот крест – расплата за ту корону, что принесли,
Лишь Имя прекрасное оставили они за собой.
Огонь пришел и прикоснулся к человеческим сердцам и удалился;
Немногих это пламя захватило и подняло к более великой жизни,
Так чужды миру ее помощь и спасение,
Ее величие тяжестью легло на грудь невежества
Из бездны той извергнут был поток ужасный,
Из отчаяния, падения и борьбы.
Жить с горем, соперничать со смертью на своем пути –
Тот смертный удел, стал участью Бессмертного.
Так, попав в ловушку предназначения земного,
Ожидая свой час назначенного испытания,
Изгнана из своего прирожденного счастья,
Принимая темные, земные одеяния жизни,
Она скрывала свою суть даже от тех, кого любила,
То божественное взрастало от человеческой судьбы.
Темное предзнание ее отделило
От всех, кому она была звездой и оставалась
Слишком великодушной, чтобы делиться риском и страданием,
Что приходили к ней и разрывали горем ее глубины.
Как тот, кто смотрит дальше людей, остающихся слепыми,
И принимает ношу несознающей расы,
Приют давая в гавани врагу, которого своим сердцем должна питать,
Дела ее неизвестны, и неизвестен рок, что она встречает,
Без помощи, она должна предвидеть, страшиться и отважится.
Было давно предсказанное утро роковое,
Принесшее день, который выглядел обычным днем.
Ибо Природа, когда следует своим могучей тропой,
Внимания не обращает, ломает душу, жизнь;
Убийство позади оставив, продолжает путь:
Человек лишь отметка и Бога всевидящего глаз.
Даже в момент своего отчаяния души,
В свидании мрачном со страхом и смертью,
Ни крик, не разомкнул ее уста, ни зов о помощи;
Тайну своего горя она никому не поведала,
Покой был в ее лице и мужество в молчании.
И только внешняя самость в ней стремилась и страдала;
И даже человеческое в ней было наполовину божеством:
Ее дух приоткрылся Духу во всем,
Ее природа ощущала все природу как свою.
Живя в себе, отдельная, она несла все жизни;
Отстраненная, она в себе несла этот мир:
Ее страх был единым с большим космическим страхом,
Ее сила опиралась на космическую мощь;
И с ней была вселенской Матери любовь.
Против того зла, что поразило корни жизни,
Ее собственное бедствие – это личного участия знак,
Из своей боли она сковала мистичный, острый меч.
Ум одинокий, сердце широтою в мир,
Она поднялась к неразделенному труду единственного Бессмертного.
Сначала жизнь не горевала в груди обремененной:
В объятиях изначального земного сна,
Инертного, свободного в своем забвении,
Склоненный, он покоился бессознательный, на краю ума,
Тупой и спокойный, подобный камню иль звезде.
В глубокой расселине тишины, между двумя реальностями,
Она лежала отдаленная от горя, не зная забот,
Ничто не помнило здесь о печали.
Затем, подобно обмороку, воспоминание, пришло подобно тени,
И вздохнув она руку на грудь положила,
И распознала близкую и давнишнюю боль,
Глубокую, неразличимую, что сделалась уже привычной,
Но не понимала, откуда и почему она пришла.
Та Сила, что освещает ум, была все еще замкнута:
Ленивы, тяжелы на подъем у жизни слуги,
Подобные рабочим, которым восторга плату задержали;
Угрюмый, тот факел чувств светить не собирался;
Мозг, без помощи, прошлого своего не находил.
Лишь неясная земная природа сохраняла свои рамки.
Но теперь она закружилась, и жизнь ее разделила космическую ношу.
На тот вызов отозвалось беззвучно ее тело,
Ее странствующий, ширококрылый и могучий дух назад вернулся,
Назад. В ярмо неведения и рока,
Назад, к труду и стрессу смертных дней,
Путь освещая странными и символическими грезами,
Через отливы океанов сна.
Дом ее Природы ощутил незримые колебания,
Мягко освещены были затененные комнаты жизни,
И створки памяти часам приоткрылись,
И стопы усталые мыслей ее дверей достигли.
Все к ней вернулось: Земля, и Любовь, и Судьба,
Теми древними оппонентами она окружена,
Подобно гигантским фигурам, что борются в ночи:
Та богиня родилась из неясного Подсознательного,
Пробудилась к борьбе и божественной боли,
В тени ее пылающего сердца,
В том мрачном центре ужасного дебата,
Хранитель безутешной бездны
Наследовал долгую агонию земли
Камнеподобная фигура, высокая, подобная богам, Боль,
Уставился в Пространство со взглядом безучастным,
Что видел горя безвременные бездны, отнюдь не жизни цель.
Пораженный своей собственной суровой божественностью,
Прикованный к своему трону, он ожидал неудовлетворенный,
Дневного подношения невыплаканных слез.
Ожесточение всех вечных человеческих проблем ожило.
То жертвоприношение страдания и желания,
Земля преподнесла бессмертному Экстазу.
Вновь начинается под вечною Рукой.
Пробудившись, она испытала марш сомкнувшихся мгновений,
И смотрела на зеленую улыбку опасного мира,
И слушала невежественный плач живых вещей.
Среди обычных звуков, на неизменной сцене,
Ее душа предстала перед Временем и пред Судьбой.
Недвижная в себе, она собрала силы.
То был день смерти Сатьявана.
Конец первой песни.
