В молчаливых пределах, граничащих с миром смертных,
Пересекая обширное пространство сверкающего покоя,
Нарада, небесный мудрец из Рая,
Воспевая пришел через просторный и сияющий воздух.
Привлеченный золотом летней земли,
Что лежала под ним, подобно пылающей чаше,
Вращающейся на столе Богов.
Чтобы уловить тепло и сияние маленького солнца,
Он проследовал из бессмертных, счастливых путей,
К миру труда и поиска, и горя, и надежды,
В эти пространства, где жизнь играет в прятки со смертью.
Через неощутимую границу душевного пространства,
Он перешел из Ума к материальным вещам,
Среди изобретений бессознательной Самости
И действий слепой, сомнамбулической Силы.
Под ним, вращаясь, пылали мириады солнц:
Он ощущал вибрации эфирного моря;
Воздух первозданный принес первую радость прикосновения;
Тайный Дух сделал могучий вдох,
Сжимая и расширяя этот огромный мир,
В своем грозном круговороте сквозь Пустоту;
Тайная мощь творящего Пламени
Явила свою тройственную силу – строить и формировать,
Танец плетения искр – молекул в волновом движении,
Своих туманных частиц земных масс и форм,
Магический фундамент и паттерн мировой,
Свое сияние, взрывающееся светом звезд;
Он ощутил сок жизни, смерти сок;
В плотном причастии твердой Материи,
Погруженный в свое неясное единство форм.
Он идентичность разделял с бессловесным Духом.
Он узрел Космическое Существо за трудом своим,
Его глаза измеряли пространства, глубины исследовали,
Внутренний взор следил за движениями души,
Он видел вечный труд Богов,
И наблюдал за жизнью зверей и людей.
Сейчас настала перемена в настроении певца,
Восторг и пафос двигали его голосом;
Он более не пел о Свете, что не угасает,
О единстве и чистом вечном блаженстве,
Он более не пел о сердце бессмертном Любви,
Его пение было гимном Неведения и Судьбы.
Он имя Вишну воспевал и то рождение,
И радость, и страсть мистического мира,
О том как звезды были сотворены и началась жизнь,
И бессловесные области пробуждались биением Души.
Он пел о Несознании и его тайной сущности,
Чья сила всемогущая не ведает что творит,
Придающая форму всему, без воли, мысли или чувства,
Той силе слепой, но безошибочной оккультной мистерии,
И тьме, стремящейся по направлению к вечному Свету,
О Любви, что таится в смутной бездне,
И ждет ответа человеческого сердца,
И о смерти, что взбирается к бессмертию.
Он пел об Истине, что кричит из слепых глубин Ночи,
О Матери – Мудрости, сокрытой в груди Природы,
И об Идее, что трудится в ее молчании,
И о чуде ее преображающих рук,
И жизни, что дремлет в камне и солнце,
И об Уме подсознательном в безумной жизни,
И о Сознании, что пробуждается в звере и человеке.
Он пел о славе и чуде еще не рожденном,
О Божестве, сбрасывающем, наконец свою вуаль,
О телах, сделанных божественными, и жизни ставшей блаженством,
О сладости Бессмертной, обнимающей бессмертную мощь,
О сердце чувствующем сердце, о мысли смотрящей прямо в мысль,
О том восторге, когда рушатся все преграды,
О преображении и экстазе.
И пел так, что демоны плакали от радости,
Предвидя конец своей долгой, ужасной задаче,
И поражение, на которое они тщетно уповали,
И радостное избавление от ими самими избранной участи.
И возвращение к Единому, из которого они вышли.
Он, тот кто завоевал обители Бессмертных,
Сошел к людям, на землю, Божественный Человек.
Как вспышка молнии, слава низошла,
Приближаясь, пока восхищенные очи мудреца
Не выглянули из облака светлого, и высветившись странно
Его лицо, прекрасная маска радости древней,
Появилось в свете нисходящем, где возвышался
Дворец царя Ашвапати, навстречу ветрам,
В Мадре, цветущей в изысканном камне.
Там принимал его царь – мудрый и исполненный мысли,
Рядом с ним – творение прекрасное, мудрое, страстное,
Устремленная к небу как священный огонь,
Ввысь от основания земного, сквозь светящийся воздух,
С царственным челом, мать человеческая Савитри.
Там, на час, не затронутые осадой дел земных,
Они прервали обычную жизнь и заботы, и воссели,
Внимая голосу возвышенному и ритмичному,
Пока в своем размеренном пении, небесный провидец,
Рассказывал о трудах человека, и как боги
Сражаются ради земли, о радости, что пульсирует за
Чудом и мистерии боли.
Он пел им, из лотоса – сердца любви,
Со всеми тысячами зародышами светящихся бутонов истины,
Которые, вибрируя спят, покрытые видимостью вещей.
И трепещут от каждого касания, и пробудиться пытаются,
И однажды, услышат голос блаженный,
И расцветет в саду Супруги,
Когда она будет схвачена своим открывшимся Господином.
Могучий трепет спирали экстаза,
Подкрался сквозь глубокое сердце вселенной.
Из своего ступора Матери, и грез ее ума,
Она проснулась, она взглянула на лишенное вуали лицо Бога.
И в то мгновение, как он пел, восторг пронесся сквозь земное время,
И охватил небеса, — пришла как зов копыт,
Словно ее стремительное сердце спешило, Савитри.
Ее лучащаяся походка, мерцая, пол пересекла.
Счастливое изумление в ее взоре бездонном,
Она пришла, преображенная ореолом любви.
Ее глаза полны сияющим туманом радости,
Подобно той, кто прибыл из посольства небесного,
Исполняя миссию гордую своего сердца,
Несущая санкцию богов,
К своей любви и ее светозарной вечности.
Она предстала перед троном своего могущественного отца,
И желая страстно красоты на открытой земле,
Преображенная и новая в своем чудесном свете сердца,
Увидела, как розу в изумлении, склоняясь
Перед огненно-окрашенной нежностью сына Неба.
Он бросил на нее необъятный взор, бессмертный;
Его внутренний взор окружил ее своим светом,
И сдерживая знание, готовое сорваться с его бессмертных губ,
Он воскликнул: “Кто эта невеста, что пришла,
Рожденная пламенем, и вокруг ее озаренной головы
Сверкают брачные блики великолепия?
Из каких зеленых трепещущих рощ
Уходящих в росистые безмолвия,
Или из полузримого края вод, выданных луною
Несешь ты эту славу очарованных глаз?
Земля имеет золотом окруженные пространства, тенистые холмы,
Что капюшонами своими накрывают ночью грезящие, призрачные вершины
И охраняемые в монастырской радости лесов,
Скрытые берега утопают в счастье,
Уловленные изгибом непрестанно стремящихся рук,
И рябью – страстью, потока, смотрящего вверх:
Среди прохладного журчания их чистых объятий
Они теряют свои души на ложе трепещущего тростника.
И все это было присутствием мистическим,
В котором ощутим был дух некого бессмертного блаженства,
Они отдали радости свои землей рожденные сердца.
Там ты остановилась, с изумленным взором
Неведомого, или услышала голос, что заставил твою жизнь
Проникнуться этим восторгом, благодаря своей внимающей душе?
Или если бы мысль моя могла довериться этому мерцающему взгляду,
Он воскликнул: ты не пила из чаши земной,
Ты оказалась окружена на волшебной грани,
В странах более ярких, чем может вынести взор человека.
Оглушенная хором голосов восторга,
И захваченная среди залитого солнцем очарования ветвей,
В сказочном лесу, ведущим вниз по склонам сверкающим
Из Гандхамаданы, где странствуют апсары,
Твои конечности участвовали в играх, которые никто не видел,
В обители богов блуждали твои человеческие стопы,
Твоя смертная грудь трепетала с божественной речью,
И твоя душа отвечала неведомому Слову.
Какие стопы богов, какие чарующие флейты небесные
Вибрировали высокими мелодиями вокруг, вблизи и вдалеке,
Доносясь сквозь наслаждающий и мягкий воздух,
Что слышишь ты, все еще пораженная? Они вскормили
Твой покой, неким странным, красным экстатическим плодом,
И ты ступила на неясные лунные вершины блаженства.
О, окрыленная светом, откуда прилетела ты? Прояви
Ярко украшенное, спешащее сквозь зеленую чащу земли,
Твое тело, созвучное призыву птицы весенней.
Свободные розы твоих рук наполнены,
Только твоею собственной красой и трепетом
Памятного объятия, и в тебе пылает
Сосуд небесный, твое твердое сердце, наполненное медом,
Заново заполнилось до краев сладким, нектарным вином.
Ты не беседовала с повелителями боли.
Опасная музыка жизни все еще звучит в твоих ушах,
Далекая, стремительная и величественная, песнь Кентавра,
Или мягкая словно плеск воды среди холмов,
Или могучая, как пение великого множества ветров.
Ты словно лунный блеск, живешь во внутреннем своем блаженстве.
Проходишь, как серебряная лань сквозь рощи
Коралловых цветов и бутонов пылающих грез,
Или проскальзываешь, как богиня ветра сквозь листву,
Иль странствуешь, о рубиноглазая, снежнокрылая голубка,
Пролетающая через рощи своих чистых желаний,
В не израненном очаровании своей души.
Все это, лишь образы для твоей земли,
Но истина истины в том, что спит в тебе.
Ибо такой в тебе дух, сестра богов,
Твое земное тело, приятное глазам,
И свет твой, сродни отрадам неба сыновей.
О ты, которая пришла в этот великий и опасный мир,
Зримая сейчас лишь в великолепии своих грез,
Где любовь и красота едва ли в безопасности,
И ты сама – существо опасно великое,
Душа одинокая в золотом доме мысли,
Жила стеною отделенная, в безопасности своих грез.
На вершинах счастья, оставляя спящим рок,
Что охотится незримый на бессознательные людские жизни,
Если сердце твое может жить замкнутым в золоте идеала,
Насколько же высоким, насколько же счастливым, может быть твое пробуждение!
Если бы рок остался спящим навсегда!»
Он говорил, но изымал обратно знание из слов.
Как облако играет с живым смехом молний,
Но все же удерживает гром в своем сердце,
Позволил вырваться лишь образам ярким.
Его речь, как музыка мерцающая, покрывала его мысли;
Как ветер тешит яркий летний воздух,
Сочувствуя смертным, он говорил им лишь
О живой красоте и настоящем блаженстве:
Остальное он сокрыл в своем всезнающем уме.
Тем, кто внимал его небесному голосу,
Небесная вуаль из сострадания закрывает будущую боль,
Санкция Бессмертных казалась бесконечной радостью.
Но Ашвапати отвечал провидцу;
Его внимающий ум заметил двойственность скрытую,
Зловещую тень ощутил за словами его,
Но спокойный, как тот, кто смотрит всегда Року в лицо,
Здесь, среди опасных очертаний жизни земной,
Он ответил, скрывая мысль речью осторожной:
«О бессмертный мудрец, знающий все вещи на свете,
Если бы я мог прочесть лучом собственного желания,
Сквозь украшенный щит символических образов,
Который ты поставил перед своим небесным умом,
Я бы мог видеть шаги богоподобной, юной жизни,
Счастливо начинающейся, с сияющим взором на земле;
Между Непостижимым и Незримым,
Рожденной на границе двух миров – чудес,
Она вспыхивает символами бесконечности,
И живет в величественном свете внутренних солнц.
И потому она сломала волшебные печати и прочла;
Она испила радости из родников Бессмертного,
И заглянула за драгоценную ограду небес,
И вошла в устремленную Тайну,
Глядит за пределы простых, земных вещей
И общается с Силами, которые строят миры,
Пока через врата сияющие и улицы мистичные,
Города из ляписа лазури, жемчугов,
Выступают гордые деяния, ряды и марш богов.
Хотя в паузах наших человеческих жизней,
Земля хранит для человека некие краткие, часы совершенства,
Когда Времени непостоянная поступь может казаться
Вечным моментом, в котором пребывают бессмертные,
Но редко это прикосновение к смертному миру:
С трудом рождаются здесь тело и душа,
В яростном и трудном движении звезд,
Чья жизнь способна удержать райскую ноту.
Ее ритм повторяет многоголосую мелодию,
Неустанно пульсирующую в восторженном воздухе,
Уловленную в песне, что колышет стан Апсары,
Когда она плывет мерцая, подобно облаку света,
Волна восторга на небесном луноподобном камне пола.
Узри этот образ, сформированный любовью и светом,
Строфу страсти богов,
Совершенно срифмованную, колоннаду пульсации золотой!
Ее тело подобно кувшину, наполненному восторгом,
Оформилось в великолепие бронзы золотой,
Как будто для того, чтобы уловить земную истину сокровенного блаженства.
Ее глаза – зеркала, озаренные грезой,
Окутанные тонким обрамлением дремы черного янтаря,
Хранящие отражение небес в своих глубинах.
Каково ее тело, такова и она внутри.
Утреннего сияния небес славное повторение,
Подобно каплям огня на серебряной странице,
В ее юном духе, еще не тронутом слезами.
Все прекрасные вещи кажутся новыми и вечными,
Изумление девственное в ее кристальной душе.
Синева неизменная проявляет эти просторные мысли;
Чудесная луна плывет сквозь изумленные небеса;
Цветы земли расцветают и смеются над временем и смертью;
Очаровательные изменения околдованной жизни,
Мчатся, как сияющие дети, по улыбающимся часам.
Если бы только эта радость жизни могла длиться, и боль,
Не бросала свою бронзовую ноту в ее ритмичные дни!
Взгляни на нее, певец своим провидческим взором,
И пусть твое благословение воспоет, как это прекрасное дитя
Прольет нектар жизни беспечальной,
Вокруг себя из своего ясного сердца любви,
Своим блаженством исцелит земли усталую грудь,
И бросит счастье, подобно неводу радости.
Как растет золотое, великое древо желаний
Цветущее у волн журчащих Алакананды,
Где увлеченные скоростью воды бегут,
Шипя и пузырясь в утреннем великолепии,
С лиричным смехом, обхватив колени
Небесных дочерей, разбрызгивающих магический дождь,
Жемчужно-сверкающий из рук лунно-золотых и облака волос,
Таковы ее зори, подобные драгоценным камням листья из света,
Так она бросает людям блаженство свое.
Она была рождена как пламя сияющей радости,
И несомненно это пламя озарит всю землю;
Рок несомненно увидит ее движение и не скажет ни слова.
Но слишком часто беспечная Мать оставляет
Своих избранных в завистливых руках Судьбы:
Арфа Бога умолкает, и зов ее к блаженству
Обескураженно стихает среди земли несчастных звуков;
Здесь не плачут струны сирен Экстаза,
Иль вскоре умолкают в человеческом сердце.
Песен печали мы имеем в достатке: пусть хоть раз
Ее радостные и беспечальные дни сюда принесут небеса,
Или всегда огонь должен испытывать величие души?
На протяжении ужасного пути Богов,
Вооруженный любовью и верой, и радостью священной,
Странник к дому Вечного,
Пусть хоть однажды пройдет невредимой смертная жизнь».
Но Нарада не отвечал, сидел в молчании,
Зная, что тщетны слова и Рок – господин.
Смотрел в незримое глазами видящими,
Затем играя с невежеством смертного,
Подобно тому, кто не зная вопрошает, он воскликнул:
«С какой высокой миссией мчались ее колеса?
Откуда она пришла с этой славой в своем сердце
И Рай стал видимым в ее глазах?
Какого Бога встретила внезапно, чей лик всевышний?»
На что царь ответил: «Ашока красная видела
Ее, едущей вперед, а ныне видит возвращение.
Поднявшись в пылающий воздух рассвета
Подобно яркой птице, уставшей от своей ветки одинокой,
Чтобы найти своего собственного господина, поскольку он для нее на земле…»
И поскольку он еще не пришел, это нежное существо отправилось искать,
Рассекая путь биением своих быстрых крыльев.
Ведомая далеким зовом, ее неуловимый, стремительный полет
Пронизывал летние рассветы и страны, залитые солнечным светом.
Счастливый покой хранят ее отяжелевшие ресницы,
И эти очаровательные стражи, губы, пока владеют сокровищем.
Дева пришедшая, совершенною стала от радости,
Открой же имя, узнанное нежданно ударами сердца твоего.
На кого пал выбор твой, царственнейшего среди людей?»
И Савитри ответила голосом спокойным, умиротворенным.
Подобно той, кто стоит под взором Судьбы:
«Отец и царь, я исполнила волю твою.
Единственного, которого искала я, нашла в далеких краях;
Я подчинилась сердцу своему, его зов я услышала.
На краю дремлющих мест первозданных,
Среди гигантских холмов Шалвы и задумчивых лесов,
В отшельнической хижине обитает Дьюматсена,
Слепой, отверженный изгнанник, когда-то царь могучий.
Сын Дьюматсены, Сатьяван
Я встретила его на одинокой окраине дикого леса.
Отец мой, я выбрала. Это свершилось. »
Изумленные, все сидели в молчании.
Затем Ашвапати всмотрелся вглубь себя и увидел,
Тяжелую тень, плывущую над именем,
Преследуемую внезапным и поразительным светом;
Он в глаза дочери взглянул и сказал:
«Ты поступила достойно, и я одобряю твой выбор.
Если это все, тогда несомненно все будет прекрасно;
Если там нечто большее, то все еще может быть хорошо.
Будь то добром или злом в глазах людей,
Лишь для блага Воля тайная может работать.
Предназначение наше записано в двойственных терминах:
Через противоположности Природы мы ближе притягиваемся к Богу;
Из тьмы мы все же растем к свету.
Смерть – наша дорога к бессмертию.
«Увы, увы», рыдают мира заблудшие голоса,
Но в конце концов побеждает вечное Добро”.
Затем мудрец могучий заговорил, но царь
Прервал его поспешно, и остановил опасное слово:
“О певец совершенного экстаза,
Не давай опасного зрения слепому,
Лишь потому, что по природе ты ясно видишь.
Не налагай на дрожащую смертную грудь
Испытания страшного, которое предзнание несет,
Не требуй тотчас Божества в наших делах.
Здесь нет вершин счастливых, гуляющих небесных нимф,
Или лестницы звездной Кайлаша и Вайкунтхи:
Лишь крутые, зазубренные утесы , куда восходят лишь могучие,
Здесь немногие осмеливаются даже помыслить о восхождении;
Далекие голоса призывают с головокружительных скал,
Скользко и зябко на этих тропинках крутых.
Слишком суровы боги к хрупкому, человеческому роду;
Они обитают в своих обширных небесах, освобожденные от Рока,
И забывают об израненных стопах человека,
О его членах, слабеющих под плетями горя,
О сердце его, что слышит поступь времени и смерти.
Путь будущего скрыт от смертного взора:
Но движется к сокрытому, тайному лику.
Осветить один шаг впереди – вся надежда его,
И лишь немного силы он просит,
Чтоб встретить загадку сокрытой судьбы.
Поджидаемый смутной и полузримой силой,
Осознавая опасность своих ненадежных часов,
Он охраняет свои устремления трепетные от ее дыхания;
Не ощущает он, когда ужасные пальцы сжимаются
Вокруг него хваткой, из которой никто не может ускользнуть.
Если ты не можешь разжать ее хватку, тогда говори.
Возможно слепота нашей воли и есть Судьба”.
Он сказал, и Нарада царю не ответил.
Но вот встревоженная царица свой голос возвысила:
“ О провидец, твое светлое прибытие совпало
С этим возвышенным мигом счастливой жизни;
Позволь же милостивой сфере беспечальных сфер
Утвердить соединение беспечальное двух сердец,
И радость освятить твоим небесным голосом.
И чтобы мысли наши на затронули угрозы,
Путь же наши слова не сотворят тот рок, которого бояться.
Здесь нет причин для опасений, нет шанса для печали,
Поднять свою зловещую голову и взирать на любовь.
Дух единый во множестве,
Счастлив среди земных людей Сатьяван,
Которого Савитри избрала в супруги,
И благословенна лесная обитель,
Где покинув дворец, богатства и трон,
Будет обитать моя Савитри и привнесет небеса.
Так путь твое благословение поставит печать бессмертных
На незапятнанное счастье, этих сияющих жизней,
Оттолкнув зловещую Тень от их дней.
Слишком тяжелая падает Тень на сердце человека;
Оно не смеет быть на земле слишком счастливым.
Оно удара опасается, преследующего слишком оживленные радости,
Плети незримой Судьбы в распростертой руке,
Опасности, скрытой в гордых крайностях Фортуны,
Иронии – в снисходительной улыбке жизни,
И трепещет перед смехом богов.
Или если таится в засаде рок – пантера,
Если крылья Зла нависли над этим домом,
Тогда скажи, как отвратить мы можем
И жизни наши избавить от риска на обочине судьбы,
И затруднения случайного чужого рока.”
И Нарада медленно отвечал царице:
“Что за помощь в предвидении для гонимого?
Безопасные двери зовут – но обреченный мимо идет.
Знание будущего боль добавляет,
Мучительная ноша и бесплодный свет.
На грандиозной сцене, воздвигнутой Судьбой,
Поэт извечный, Ум вселенский,
Разметил каждую строку своих верховных актов;
Невидимо ступают гигантские актеры,
И человек живет подобный маске тайной игрока.
Он даже не знает, что произнесут его уста.
Ибо таинственная Сила его шаги направляет,
И жизнь сильнее, чем его дрожащая душа.
Никто не может отвергнуть то, что требует суровая Сила:
Ее глаза застыли на своей великой цели;
Ни крик, ни молитва не могут свернуть ее с пути.
Она вылетела, как стрела из лука Бога. ”
Его слова были словами тех, кто живет не принуждаемый к скорби,
И помогает спокойствием катящимся колесам жизни,
И долгой, безостановочной суете преходящих вещей,
Тревоге и страсти неспокойного мира.
Как будто ее собственная грудь была пронзена, мать увидела,
Приговор древний поразил ее дитя,
Ее сладость, которая заслуживала иной судьбы,
Получила лишь большую меру слез.
Устремленный к природе богов,
Ум, укрепленный могучими мыслями,
Цельная воля, расположившись за мудрости щитом,
Хотя была вознесена к небесам знания спокойным,
Хотя была спокойна и мудра царица Ашвапати,
Она все же оставалась человеком и двери свои горю открыла;
Она винила несправедливость с каменным взором,
Мраморное божество непреклонного Закона,
Она не искала той силы, которую дает крайнее несчастье
Жизни, которая прямо противостоит Силе Мировой:
Ее сердце взывало против безучастного судьи,
И упрекало в жестокости безличное Единое.
Она не призвала на помощь свой спокойный дух,
Но как обычные люди, что под ношей своей,
Становятся слабыми, и выдыхают боль в невежестве слов,
Так ныне она обвиняла бесстрастную волю мира:
«Что за незримый рок прокрался по ее пути,
Появившийся из зловещего сердца темного леса,
Какая злая сущность стояла, улыбаясь у дороги,
И несла красоту юноши Шалвы?
Возможно, он пришел как враг из ее прошлого,
Вооруженный скрытой силой древнего зла,
Не ведающий сам себя, ее захватил, незнающую.
Чудовищное сплетение любви и ненависти здесь.
Встречает нас – слепых скитальцев среди опасностей Времени.
Дни наши – звенья пагубной цепи,
Необходимость мстит шагам случайным;
Жестокости старые возвращаются назад нераспознанные,
Боги задействуют наши забытые дела.
И все же напрасно был сотворен этот горький закон.
Судьи рока – умы наши собственные.
Ибо ничего мы не узнали, но пока повторяем,
Наше грубое, неудачное обращение с собой и душами других.
Из сердца человека исходит ужасная алхимия,
И павшая из его элемента эфирного,
Любовь омрачается духом низших богов.
Ужасный ангел, гневающийся на радости свои,
Которые ранят сладко, и от которых он не может отказаться,
Безжалостен к душе, обезоруженный его взглядом,
Он посещает свою трепещущую жертву, со своею собственною болью,
Нас заставляя цепляться влюбленно за объятия его,
Как будто в любовь, в нашу агонию собственную.
Это одно из острейших страданий мира,
У скорби есть и другие арканы для нашей жизни.
Наши симпатии становятся нашими мучителями.
У меня хватит сил вынести свое наказание,
Зная, что оно справедливо, но в смятении, на этой земле,
Пораженные скорбью, бичуемые и беспомощные существа,
Зачастую стойкость теряют, встречая страдающие глаза других.
Мы не боги, которые горя не знают,
И наблюдают безучастно страдающий мир,
Спокойные, они смотрят вниз, на малую человеческую сцену,
И недолговечную страсть, проходящую через смертные сердца.
Пока нас волнует горя древняя повесть,
Мы храним боль груди, что более не дышит,
Мы потрясены видом человеческих страданий
И разделяем страдания, что ощущают другие.
Не наши веки бесстрастные, что старости не знают.
И слишком тягостно для нас безразличие небес:
И наших собственных трагедий нам недостаточно,
Мы присваиваем все страдания и весь пафос;
Мы скорбим об прошедшем величии,
И ощущаем прикосновение слез в смертных вещах,
Даже мука чужого разрывает мое сердца,
А это, Нарада – мое горячо любимое дитя.
Не скрывай от нас нашу участь, если это наша судьба.
Самое худшее – Рока неведомый лик,
Ужас зловещий, безмолвный, более ощущаемый, чем зримый,
Позади нашего места сидения днем, и за ложем – ночью,
Таится рок в тени наших сердец,
Мучение незримое ожидает, чтоб ударить.
Знать лучше, хотя и труднее нести».
Тогда воскликнул мудрец, пронзая материнское сердце,
Заставляя стать подобной стали волю Савитри,
Его слова освободили пружину космической Судьбы.
Великие Боги используют боль человеческих сердец,
Как острый топор, чтоб прорубить свой космический путь:
Они расточают щедро кровь и слезы человека,
Ради сиюминутной цели в своей судьбоносной работе.
Это не наш баланс космической Природы,
Не наши таинственные мерки нужд и применения.
Единственное слово освобождает огромные силы,
Случайное действие определяет мировую судьбу.
Так ныне он освободил судьбу, в тот самый час.
«Ты истины требуешь, я дам тебе истину.
Чудо встречи земли и небес,
Он тот, которого Савитри выбрала среди людей,
Его фигура – это фронт волны Природы,
Его единственное существо превосходит работы Времени.
Сапфир, вырезанный из небесного сна,
Восхитительна душа Сатьявана,
Луч из восторженной Бесконечности,
Тишина, пробудившаяся к гимну радости.
Божественность и царственность его чело облекают;
Его глаза хранят воспоминание о мире блаженства.
Как бриллиант, как одинокая Луна в небесах,
Мягкий, подобно сладкому бутону, что жаждет весны,
Чистый, подобно ручью, целующему молчаливые берега,
Он охватывает дух и чувство изумлением ярким.
Живой клубок Рая золотого,
Голубая Необъятность, склоняющаяся к устремленному миру,
Радость Времени, заимствованная из вечности,
Звезда великолепия или роза блаженства.
В нем душа и Природа, Присутствия равные,
Уравновешены и сливаются в обширной гармонии.
Счастливые в своем эфире ярком не имеют сердец
Более сладких и истинных чем это, рожденное смертным,
Что принимает всякую радость, как мира естественный дар,
И всем дарует радость, как природное право мира.
Его речь несет свет внутренней истины,
И многозначное общение с Силой,
В простых вещах, вуаль снята с его ума,
Провидец в земных формах божества непорочного.
Спокойная ширь безветренного неба и покой,
Наблюдающий мир, словно ум неизмеренной мысли,
Спокойное и светлое, задумчивое пространство,
Открытое утром к восторгу,
Зеленая чаща деревьев на счастливом холме,
Превращенная южными ветрами в шелестящее гнездо,
Вот его образы и параллели,
Его сродство в красоте и проникновение в глубину.
Воля к восхождению, что возвышает радость жизни,
Высота небес – спутница земной красоты,
Стремление к воздуху бессмертных,
Его сладость и радость все сердца привлекают,
Чтоб жить с его душою в радостном соседстве,
Его сила подобна возведенной башне, чтобы достичь небес,
Высеченная божеством из камней жизни.
О утрата, если смерть в этих элементах,
Из которых построена его оболочка,
Разобьет эту вазу, прежде чем дыхание почувствует сладость,
Словно земля, что долго не может вдали от небес хранить
Сокровища неповторимое, одолженное богами,
Столь редкое существо происхождения божественного!
В один короткий год, когда этот блистательный час пролетит,
И сядет беспечно на ветку Времени,
Эта суверенная слава закончится, небесами одолженная земле,
Великолепие это исчезнет из неба смертных:
Величие небес пришло, но было слишком велико, чтобы остаться.
Двенадцать быстрокрылых месяцев даны ему и ей;
Когда вернется этот день, Сатьяван должен умереть».
Как молния яркая, и обнаженная прозвучал приговор.
Но королева воскликнула, «Напрасна тогда милость небес!
Небеса дразнят нас блеском своих даров,
Ибо Смерть – виночерпия этого вина,
Слишком краткую радость хранят смертные губы,
Для страстного мгновения беззаботных богов,
Но я отвергаю милостыню и насмешку.
Взойдя на колесницу, отправляйся вперед, о Савитри,
И снова пройди через населенные земли.
Увы, в зеленом удовлетворении лесов
Твое сердце склонилось к обманчивому зову.
Выбери вновь, и оставь обреченную голову,
Смерть – садовник этого древа чудесного;
Сладость любви дремлет в его бледно-мраморной руке.
Продвигаясь по медовому, но закрытому пути,
Малая радость, с такой горькой расплатой в конце.
Не защищай свой выбор, ибо смерть сделала его напрасным.
Твое сияние и юность рождены не для того, чтобы лежать
Пустой шкатулкою, брошенной на беспечную землю;
Выбор менее редкий, может призвать более счастливую судьбу».
Но Савитри ответила своим горячим сердцем, —
Спокоен был ее голос, ее лицо застыло подобно стали:
«Однажды мое сердце выбрало, и не выберет вновь.
То слово, что я сказала, не может быть стерто,
Это начертано в книге записей Бога.
Правда, однажды сказанная, изглаживается в воздухе земли,
Умом забывается, но звучит бессмертная
Вечно в памяти Времени.
Однажды, кости падают брошенные рукою Судьбы,
В мгновении вечном богов.
Сердце мое поставило печать на слове данном Сатьявану:
И эту подпись злая Судьба не может стереть,
Эту печать не разрушат ни Смерть, ни Время, ни Судьба.
Кто сможет разделить тех, кто изнутри срослись в существо единое?
Хватка Смерти может разрушить наши тела, но не наши души;
Если смерть его заберет, я тоже знаю, как умереть.
Пусть Судьба делает все что сможет, или пожелает;
Я сильнее чем смерть, и больше чем моя судьба;
Моя любовь мир переживет, судьба спадет с меня,
Беззащитная против моего бессмертия.
Судьбы закон может измениться, но не воля духа моего».
Непреклонная волей, она бросила свою речь подобную бронзе.
Но ее слова в уме царицы звучали,
Подобные голосу добровольно избранной Судьбы,
Отрицающим всякий путь к спасению.
Своему собственному отчаянию мать дала ответ;
Как та, которая плачет с тяжестью в сердце,
Трудится среди рыданий своих надежд,
Чтобы пробудить ноту помощи из струн печальных:
«О дитя, в великолепии своей души,
Живущей на границе более величественного мира,
И ослепленная своими сверхчеловеческими мыслями,
Ты придаешь вечность смертной надежде.
Здесь, на изменчивой и не ведающей земле,
Кто есть возлюбленный, и кто есть друг?
Все здесь проходит, ничто не остается прежним.
Никто ни для кого, на этой преходящей планете.
Тот, которого ты любишь сейчас, пришел чужаком,
И в дальнее странствие уйдет:
Однажды его сиюминутная партия закончится на подмостках жизни,
Которая была дана ему на время изнутри,
К другим он сценам перейдет, и к другим актерам,
И смеется, и плачет среди новых лиц, неизвестных.
Тело, любимое тобой будет отброшено,
Среди грубого, неизменного вещества миров
К безразличной, могучей Природе и станет
Материей сырой для жизни и радостей других.
Но души наши, на колесе Бога
Вечно вращаются, они приходят и уходят,
Соединяются и разлучаются в магическом кругу
В бесконечном танце Великого Танцора.
Наши эмоции – лишь высокие и угасающие ноты,
Его музыки первозданной, принужденной меняться
От страстного движения ищущего Сердца,
В непостоянных связях часа с часом.
Вниз призывать неуловимое блаженство – это все, на что мы отваживаемся;
Однажды уловив, мы теряем небесной музыки смысл;
Слишком близкий, крик ритмичный ослабевает или исчезает;
Все сладости здесь, символы, сбивающие с толку.
Любовь умирает прежде возлюбленного в нашей груди:
Наши радости, это ароматы в хрупкой вазе.
О, какое же потом крушение в море Времени
Раскрыть паруса жизни навстречу урагану желания
И в кормчие призвать слепое сердце!
О дитя, тогда ты заявишь, тогда ты проследуешь
Против Закона, что есть вечная воля,
Самодержавие порывистого настроя Титана,
Для которого, его собственная свирепая воля – единственный закон?
В мире, где Истины нет, ни Света, ни Бога?
Только боги могут сказать то, что ты сейчас говорила.
Ты человека создание, не думай подобно богу.
Ибо человек ниже бога и выше животного.
Как гид ему дан спокойный разум;
Не управляется он волей бездумной
Как действия зверей и птиц;
Не побуждаем он Необходимостью суровой,
Подобно бесчувственным движениям бессознательных вещей.
Неистовый марш гиганта и Титана
Взбирается, чтоб узурпировать царство богов,
Или обходит демонические магнитуды Ада:
В бездумной страсти их сердец,
Они разбивают свои жизни о вечный Закон
И падают, сокрушенные собственной яростной тяжестью:
Срединный путь сотворен для думающего человека.
Чтобы выбирать свои шаги под бдительным светом разума.
Выбирать свой путь среди множества путей –
Дано ему, ибо для каждого трудная цель,
Вырублена из бесконечных возможностей.
Не оставляй свою цель ради прекрасного лица.
Лишь когда ты поднимаешься над своим умом,
И живешь в спокойной безмерности Единого,
Тогда любовь может быть вечной в вечном Блаженстве.
И божественная любовь заменит человеческие узы.
Здесь есть закон сокрытый, строгая сила:
Он укрепить тебе предлагает свой не умирающий дух;
Он предлагает тебе суровое великодушие
Работы, мысли и вымеренный, серьезный восторг,
Как ступени, чтобы подняться к высотам далеких секретов Бога.
Тогда наша жизнь – спокойное паломничество,
Каждый год – миля на небесном Пути,
Каждая заря – открытие в больший Свет.
Твои дела – помощники твои, и все события – знаки,
Пробуждение и сон – благоприятные возможности,
Данные тебе Силой бессмертной.
Так ты можешь возвысить свой чистый, непобежденный дух,
Пока он не распространится до небес широким, вечерним покоем,
Беспристрастным и мягким как небо,
И возвеличиться неторопливо в безвременном покое».
Но Савитри ответила со взором непоколебимым:
“Мой воля – часть вечной Воли,
Моя судьба – то, что может сотворить сила духа моего,
Моя судьба – то, что может вынести сила духа моего;
Моя сила, это не сила Титана, это сила Бога.
Я открыла реальность своего удовлетворения
За пределами тела, в другом существе:
Я обрела глубокую, неизменную душу любви.
Так как же я могу желать одинокого блага,
Или убить, стремясь к пустому, белому покою,
Бесконечную надежду, что заставила мою душу вырваться
Из ее бесконечного одиночества и сна?
Мой дух увидел славу, ради которой пришел,
Биение одного широкого сердца в пламени вещей,
Моя вечность его вечностью охвачена,
И неустанная в сладостной бездне Времени,
Возможность глубокая – всегда любить.
Это, это первая и последняя радость, и в ее пульсация,
Достояния тысячи удачливых лет – нищета. Смерть и печаль – ничто для меня,
Или обычные жизни и счастливые дни.
И что для меня обычные души людей,
Или глаза и губы, которые не Сатьявана?
Мне нет нужды отступать от его объятий
И от открытого рая его любви
И отправляться в неподвижную бесконечность.
Теперь только для моей души в Сатьяване
Я ценю как сокровище случай моего рождения:
В солнечном свете и грезе изумрудных путей,
Я буду гулять с ним подобно богам в Парадизе.
Ели это на год – этот год и будет всей моей жизнью.
И все же я знаю – это не вся моя судьбы,
Не просто жить, любить немного и умереть.
Но знаю я теперь, зачем мой дух пришел на землю
И кто Я, и кто тот, кого я люблю.
Я видела его из своей самости бессмертной,
Я видела улыбающегося мне Бога в Сатьяване;
Я увидела Вечного в человеческом лице”.
Тогда никто не мог ответить ей ни слова.
В молчании они сидели и смотрели в глаза Судьбы.
Конец первой песни, книги шестой.