Молчание поставило печать на бесповоротном решении,
Слово Судьбы, что слетело с небесных уст,
Запечатлело Рок, что никакая сила не могла бы отменить,
Если только воля небес собственный курс не изменит.
Иль это так казалось: но из тишины раздался
Голос одинокий, вопрошавший о предназначении неизменном,
Воля, восставшая против Воли непреложной.
Сердце матери слышало судьбоносную речь,
Которая прозвучала, как санкция зову смерти,
И пришла как бесчувственный конец жизни и надежды.
Надежда тлела, подобная костру угасающему.
Она ощутила свинцовую, неизбежную руку,
Вторгшуюся в тайну ее хранимой души,
И внезапной болью ударившую по ее тихому покою,
И ее империю с трудом завоеванной тишины.
На миг она пала до уровня ума человеческого,
В поле смертной печали и закона Природы.
Она разделила общий жребий человека
И ощутила то, что чувствуют обычные сердца во Времени.
Озвучивая вопрос земли к непостижимой силе,
Королева обратилась к спокойному и неподвижному провидцу:
Пораженная неудовлетворенностью в глубинах Природы,
Партнер в агонии бессловесных, ведомых вещей
И всего страдания, всего невежественного плача,
Страстная, подобно горю, вопрошающему небеса, она сказала.
Уравнивая свою речь с поверхностной душой земли,
Она вымолвила, страдая в бессловесном сердце мира,
Бунтуя против невежественного рока человека.
«О провидец, в странной, двойственной природе жизни земли
От чего враждебная, безжалостная Необходимость
Иль холодный каприз воли Создателя,
Зачем случайным событием или управляемое Случаем
Что формирует правило из непредвиденных шагов,
И создают судьбу из временных эмоций, пришли
В неразгаданную мистерию Времени,
И в более мрачную мистерию – боли и страдания?
Это твой Бог создал жестокий закон?
Или какая-то бедственная Сила его работу исказила,
И он стоит бессильный защитить или спасти?
Фатальное семя посеяно в фальшивом старте жизни,
Когда двойники, зло и добро появились на почве земной.
Тогда впервые проявилась болезнь ума,
Его страдание мысли, его поиск цели жизни.
Она изогнула в формы добра и зла
Простодушную искренность животных дел;
Свернула с прямой дороги, прорубленной телами богов,
Следуя зигзагом неуверенного курса
Жизни, что блуждает в поисках цели своей,
В бледном свете звезд, проливающимся с небес мысли,
С проводниками – неуверенной идеей и нерешительной волей.
Была утрачена суть надежная инстинкта,
С острием внутреннего указания глубочайшего зрения существа,
Нарушены уверенные шаги простого пути Природы,
И свобода, и правда в растущей душе.
Из некой безвременной невинности и мира,
Привилегии душ, еще не подведенных к рождению,
Брошенных вниз, чтобы страдать, на этой жесткой, опасной земле,
Наша жизнь была рождена в боли и крике.
Хотя земная природа принимает дыхание небес,
Вдохновляя материю волей к жизни,
Тысячи бед терзают смертного часы,
И уносят прочь естественную радость жизни;
Наши тела сделаны машинами ловкими,
Но каждая из частей, так хитроумно устроенных
Задумана с демоническим мастерством,
Это способность – неизбежное наследство
Опасности смертельной и особенной боли,
Это расплата по таксе Времени и Рока,
Это путь страданий и путь умирать.
Это наш выкуп за наше высокое положение.
Знак и печать человечности нашей.
Ужасная компания недугов
Пришла с лицензией жильца в телесный дом человека,
Поставщики смерти и мучители жизни.
В зловредных впадинах мира,
В его подсознательных пещерных проходах,
Они лежат в засаде, ожидая часа для своего прыжка,
Окружая опасностью осажденный город жизни:
Допущенные в цитадель человеческих дней,
Они подрывают его силу, калечат, или внезапно убивают.
Внутри нашей самости летальные кормятся силы;
Мы наших собственных врагов делаем своими гостями:
Из своих нор, подобно зверям, они выползают и грызут
Струны лиры божественного музыканта,
Пока тонкая музыка не обветшает и не угаснет,
Или не оборвется с последней, трагичной нотой.
Все чем мы являемся подобно крепости осажденной:
Все, к чему мы стремимся, меняется как греза,
В сером сне неведения Материи.
Страдает ум, изувеченный мировой дисгармонией,
И неприглядностью человеческих вещей.
Сокровища растрачены или отданы за бесценок
На базаре рока слепого,
Бесценный дар от богов Времени,
Потерян или неверно использовал в мире беззаботном,
Жизнь – неудачное чудо, искусство пошедшее криво;
Искатель в темном и неясном месте,
Воин слабо вооруженный, встречающий ужасную силу,
Несовершенный рабочий, получивший задачу, сбивающую с толку,
Судья невежественный, проблем сотворенных Невежеством,
Его небесный полет достигает запертых врат, к которым нет ключей,
Его слабые вспышки из ума исчезают.
На Природный дарах человеку проклятье возложено:
Все шаги блокированы своими противоположностями,
Ошибка – спутник нашей смертной мысли,
И фальшь таится в глубоком сердце правды,
Грех отравляет радости живые цветы,
Иль оставляет красный рубец ожога, идущий через душу;
Добродетель же – неволя, рабская зависимость.
На каждом шагу для нас приготовлена ловушка.
Чуждый разуму и свету духа,
Исток наших действий происходит из тьмы;
Наши корни – в невежестве и несознании.
Бедствий растущий реестр –
Это прошлого счет и будущего книга Судьбы:
Столетия собирают людские глупости и преступления
На бесчисленных скоплениях болезней Природы;
Словно каменного груза мира было недостаточно,
Жатвы невзгод сеялись неизменно,
Собственной рукой в борозде богов,
И собирается обширно разросшийся, трагичный урожай
Из старых злодеяний, похороненных забывчивым Временем.
Он следует за собственным выбором в ловушку Ада;
Это создание смертное – свой собственный наизлейший враг.
Его наука – погибели ремесло;
Он землю обшаривает ради возможности навредить роду своему;
Он убивает свое счастье и благо другого.
Он ничего не извлек из Времени и его истории;
Как и в старину, в грубой юности Времени,
Когда Земля, не ведая, бежала по высоким дорогам Судьбы,
Зла старые формы цепляются за душу мира:
Война превращает в ноль ту сладкую улыбку спокойной жизни,
Насилие и битвы, резня и разрушение,
До сих пор это жестокие развлечения воинственных человеческих племен,
В час безумия разрушают то, что веками создавалось,
Его безудержная ярость или исступленная ненависть низвергает
Красоту и величие его гением созданные,
И могучий итог труда народа.
Все, чего он достиг – он к пропасти тащит.
Свое величие он обращает в эпос падения и гибели;
А его малость ползет удовлетворенно через убожество и грязь,
Он призывает кару небесную на голову свою
И в бедствиях барахтается им самим же сделанных.
Соавтор космической трагедии,
Его воля в сговоре со смертью, временем и судьбой.
Его появление краткое на загадочной земле
Вновь повторяется, но не приносит результата высокого,
Этому страннику сквозь витки божественных эпох,
Что замкнули его жизнь в своей необъятной долговечности.
Его души обширный поиск и надежды всегда возвращающиеся
Следуют неотступно бесполезной орбите своего курса
В повторении тщетном прошлых трудов,
По следу скоро забываемых жизней.
Все это эпизод в бессмысленном повествовании.
Зачем это все и откуда мы здесь появились?
Если в некое бытие вечного блаженства
Суждено вернуться нашему духу,
Или к некой безличной выси бесконечного покоя,
Поскольку мы являемся Тем, из Этого мы пришли,
Откуда происходит эта странная и бесплодная интерлюдия,
Продолжающаяся тщетно сквозь бесконечное Время?
Кто пожелал сформировать иль вообразить вселенную
В холодной, бесконечной пустоте Пространства?
Или если эти существа должны быть, и их краткие жизни,
Что за нужда душе в слезах и невежестве?
Откуда произошел зов боли и печали?
Иль беспричинно все приходит беспомощным?
Какая сила принудила дух бессмертный к рождению?
Некогда вечности вечный свидетель,
Бессмертный странник среди мимолетных сцен,
Он ставит лагерь в полуосвещенной неясности жизни,
Среди дебрей своих мыслей и грез.
Иль кто-то убедил его к падению из блаженства,
И к утрате своего бессмертного права?
Кто возложил на него неустанную волю к жизни
Странником в этом прекрасном, полном печалей мире,
И нести ношу радости, горя и любви?
И если нет существа, наблюдающего труды Времени,
Какая суровая, безличная Необходимость,
Склоняет к тщетном труду кратко живущие существа?
Тогда великая Иллюзия возвела звезды.
Но где же тогда опора для души,
Ее равновесия в кружении нереальных солнц?
Или же это странник, покинувший свой дом,
Который заблудился в глухой аллее Времени и случая
И не находит выхода из бессмысленного мира?
И где начало и конец царства Иллюзии?
Возможно, что душа, что мы ощущаем – только грезы,
А вечная Самость – вымысел, ощутимый в трансе».
Затем, после молчания Нарада ответил:
Настроив уста на звук земной, он заговорил,
И ныне что-то из глубокого чувства судьбы
Отяготило хрупкие намеки смертной речи.
Его чело сияло торжественным видением,
Обращенное к истоку возвышенных мыслей,
Словно знаки неведомого языка
Оставили в его дыхании писания богов.
В том свете обнаженное трудилось Время, его незримые дела
Обнаружились; обширные, дальновидные схемы
Незавершенные, что разворачивают его вековой полет,
Уже были начертаны в том всевидящем взгляде, охватывающем мир.
«Было ли солнце грезою, потому что есть ночь?
Сокрытый в сердце смертного живет Вечный:
Он тайно живет в покоях твоей души,
Сияет Свет там, и ни боль, ни скорбь не могут проникнуть.
Меж ним и тобою стоит тьма,
Ты не можешь ни слышать, ни ощущать чудесного Гостя,
Ты видеть не можешь это блаженное солнце.
О царица, твоя мысль – Неведения свет,
Этот блистающий занавес скрывает от тебя лик Бога.
Он озаряет мир порожденный Несознанием,
Но скрывает в мире смысл Бессмертного.
Свет твоего ума скрывает от тебя мысль Вечного,
Надежды сердца твоего скрывают волю Вечного,
Радости Земли закрывают от тебя блаженство Бессмертного.
Отсюда возникла нужда во вторжении темного бога,
Ужасном учителе мира, создателя боли.
Где есть Неведение, туда страдание должно приходить
Твое горе – это крик тьмы Свету;
Боль была первенцем Бессознательного,
Что было основанием твоего бессловесного тела;
Уже спала там подсознательная форма боли:
Тень в сумрачном, темном чреве,
До тех пор, пока движется жизнь, она ожидает, чтобы пробудиться и быть.
В одном побеге с радостью вперед вышла ужасная Сила.
В груди жизни была рождена, скрывая своего близнеца;
Но первой пришла боль – и лишь затем могла быть радость.
Боль распахала первую, твердую почву дремы мира,
Через боль дух поднялся из глыбы,
От боли Жизнь зашевелилась в подсознательной глубине.
Заключенный, погруженный, скрытый в трансе Материи,
К себе самому пробудился Мечтатель, спящий Ум;
Он создал из своих снов видимое царство,
Он извлек свои формы из подсознательных глубин,
Затем обернулся, чтобы взглянуть на созданный им мир.
Через радость и боль, близнецов светлого и темного,
Мир неодушевленный постигался чувствующей душой,
Иначе Бессознательное никогда бы не претерпело перемен.
Боль – это молот богов, чтобы разбить
Сопротивление мертвое смертного сердца,
Его инерцию медленную, подобную камню живому.
Если бы сердце не принуждали желать и плакать,
Его душа покоилась бы в низшем содержании удовлетворенной,
И никакая мысль не превзошла бы человеческое начало,
И никогда бы не узнала дорогу к восходящему Солнцу.
Эта земля полна труда, наполнена болью;
Бесконечные муки рождения ее все еще понуждают;
Столетия завершаются, и тщетно эпохи проходят,
А Божественность все еще не рождена.
Древняя Мать встречает все с радостью,
Взывает о пылающей боли, величественном трепете;
Ибо с трудом и болью приходит всякое творение.
Эта земля полнится мучениями богов;
Они вечно трудятся, гонимые бичом Времени,
И стремятся исполнить вечную Волю
И божественную жизнь воплотить в смертных формах.
Его воля должна быть исполнена в груди людей,
Вопреки Злу, что поднимается из бездн,
Вопреки Неведению мира и его упрямой силе.
Вопреки запинкам извращенной воли человека,
Вопреки глубокому безрассудству человеческого ума,
Вопреки слепому нежеланию его сердца.
Дух обречен на боль, пока не станет свободен человек.
Там битвы шум, топот, марш;
Вздымается плач, как стонущее море,
Смех безнадежный под ударами смерти,
Предназначение крови, пота, усилий и слез.
Люди умирают, чтобы Человек мог жить и Бог – родиться.
Жуткая Тишина наблюдает трагичное Время.
Боль – это рука Природы, ваяющая людей
Ради величия: труд вдохновенный высекает
С небесной жесткостью упрямую форму.
Непреклонные в своей страстной воле,
Вздымая молоты титанических усилий,
Демиурги вселенной работают;
Самих себя они формируют гигантскими ударами; их сыновья
Отмечены чудовищным огненным клеймом.
Хотя могучее, формирующее прикосновение бога
Является невыносимой пыткой для смертных нервов,
Огненный дух возрастает в своей силе внутри
И ощущает радость в каждой титанической боли.
Тот, кто хочет спасти себя – живет нагой и спокойный;
Тот, кто хотел бы расу спасти – должен ее боль разделить:
Тот, кто повинуется великому зову, он это узнает.
Великие которые приходят, чтобы спасти этот страдающий мир
И вырвать из тени Времени и Закона.
Должны пройти под ярмом скорби и боли;
Они захвачены Колесом, которое надеялись разрушить,
На своих плечах они должны нести груз человеческой судьбы.
Они несут небесные богатства, страданиях их – это цена,
Или оплачивают дар знания жизнями своими.
Сын Бога, рожденный как сын человеческий,
Испил горькую чашу, признал своим долг Божества,
Долг Вечного обязывает падшему роду,
Который Его воля связала со смертью и сражающейся жизнью,
Что тщетно жаждет покоя и бесконечного мира.
Теперь долг уплачен и стерт исходный счет.
Вечный страдает в человеческой форме,
Он подписал завет спасения собственной кровью:
Он открыл врата своего неумирающего мира.
Божество возмещает притязания творения,
Создатель несет на себе закон боли и смерти;
Возмездие поражает воплощенного Бога.
Его любовь проложила смертному путь к Небесам:
Он подарил жизнь свою и свет, чтобы здесь уравновесить
Тот темный счет смертного невежества.
Оно закончено, ужасное, мистическое жертвоприношение,
Предложенное миру Богом, мученическое тело;
Гефсимания и Голгофа – жребий его,
Он крест несет, на котором душа человека распята;
Его сопровождают проклятия толпы;
Оскорбления и насмешки – признание его правоты;
Два вора казненные с ним, пародировали его могучую смерть.
Он ступил с кровоточащим лбом на дорогу Спасения.
Он тот, кто нашел с Богом свое тождество,
И смертью тела оплачивает обширный свет своей души
Его знание – триумф бессмертный над смертью своей.
Разрубленный, четвертованный на эшафоте, во время падения,
Его распятый голос провозглашает: «Я, Я есть Бог;»
«Да, все есть Бог», отзывается звоном бессмертный зов Небес.
Спит семя Божественности в смертных сердцах,
Цветок Божественности распускается на древе мировом:
Все Бога откроют, в себе и в вещах.
Но когда посланник Бога приходит, чтобы миру помочь
И душу проводить от земли к высшим вещам,
Он тоже должен то ярмо нести, он пришел несвободный;
Он тоже должен вынести ту боль, которую хочет исцелить:
Если он свободен и не затронут судьбой земли,
Как сможет исцелить недуги, которые никогда не ощущал?
Своим покоем он покрывает агонию мира;
Хотя внешнему взгляду не видно ни знака,
И дан покой нашим истерзанным, человеческим сердцам,
Здесь есть борьба, оплачена незримая цена;
Огонь, битва, сражение внутри.
В своей груди несет он страдающий мир;
Эти грехи отягощают его мысли, это горе – его:
Древнее, тяжкое бремя земли лежит на его душе;
Ночь и ее силы осаждают его медлительные шаги,
Враждебную хватку Титана он выносит;
Его путь – битва и паломничество.
Жизни зло ударяет, его терзает мировая боль:
И миллионы ран зияют в его тайном сердце.
Он странствует без сна, сквозь нескончаемую ночь;
Антагонизмов силы скапливаются, ему путь преграждая;
Осада и бой – его внутренняя жизнь.
Даже страшнее может быть цена, мучительнее боль:
Его великое отождествление и все принимающая любовь
Внесут космическую муку в его глубины,
Печаль живых существ,
Ударит в его двери, и в его доме будет жить;
Ужасная веревка симпатий может связать
Все страдания в его единое горе и сделать личной
Всю агонию, всех миров.
Он встречает древнюю, враждебную Силу,
Он исхлестан бичами, которые терзают потрепанное сердце мира,
Столетний плач в его глаза приходит:
Он несет слипшееся от крови одеяние сказочного Кентавра,
Яд мира его горло запятнал.
На рыночной площади капитала Материи,
Среди той мешанины, которая жизнью зовется,
Он привязан к столбу неугасимого Огня;
Он пылает на незримом, изначальном краю,
Чтобы Материя могла стать субстанцией духа:
Он – жертва в жертвоприношении собственном.
Бессмертный прикован к смертности земной,
Являясь и исчезая на дорогах Времени,
Творит мгновение Бога ударами вечности.
Он умирает, чтобы мир мог жить и заново родиться.
Даже если он избегнет самых яростных огней,
Даже если мир не прорвется, как утопающая бездна,
Лишь жертвоприношением трудным заслуживаются высокие небеса,
Он должен бой принять, боль тех, кто мог бы Ад завоевать.
Темная, затаенная враждебность расположилась
В человеческих глубинах, в скрытом сердце Времени,
Что требует права изменить и исказить труд Бога.
Враждебность тайная сидит в засаде на марше мира;
Она знак оставляет на делах на мыслях и речах:
Она клеймит пятном и изъяном все сотворенные вещи,
Пока она не будет уничтожена, мир на земле невозможен.
Там нет зримого врага, но невидимые
Нас окружают, неосязаемые силы осаждают,
Прикосновения из чужих миров, не наши мысли
Настигают нас и принуждают блуждающее сердце;
Наши жизни схвачены в двусмысленную сеть.
Враждебная сила была рождена в старину:
Захватчик жизни смертного человека,
Скрывает от него прямой, бессмертный путь.
Сила пришла, чтобы завуалировать извечный Свет,
Сила, противящаяся вечной воле,
Отклоняет послания непогрешимого Слова,
Искажает контуры космического плана:
Шепотом завлекает ко злу сердце человека,
Запечатывает мудрости глаза, внимание души,
Это – исток наших страданий здесь,
Она привязывает землю к бедствиям и боли.
И тот, кто принесет мир Бога, все это должен победить.
Этот скрытый враг, укрылся в груди у человека,
Человек должен это превзойти, иль упустить свою высшую судьбу.
Это – война внутри, которой невозможно избежать.
Трудна задача спасителя мира;
Мир станет его собственным врагом,
Те, кого должен он спасать – его антагонисты,
Мир этот влюблен в невежество свое,
Тьма отворачивается прочь от спасительного света,
И крест дает в уплату за корону.
Его работа – струя сияния в долгой ночи;
Он видит долгий марш часов и малые завоевания;
Несколько спасенных, остальные падают, сражаясь:
Солнце прошло, на землю падает тень Ночи.
Да, есть счастливые пути, близкие божественному солнцу;
Но лишь немногие ступили на солнечную тропу;
Лишь чистые душой могут в свете идти.
Выход показан, дорога побега трудна.
Из горестей, из тьмы и от оков;
Но как немногие сбежавшие мир освободят?
Человеческая масса бредет под ярмом.
Побег, какой бы он ни был высокий, не отвоевывает жизнь,
Жизнь позади оставленную, на падшей земле.
Побег не в состоянии поднять покинутую расу,
Иль принести победу и царство Бога.
Величественней сила должна прийти, и больший свет.
Хотя растет Свет на земле и Ночь отступает,
Все же зло не убито в своем собственном доме
И Свет не охватил несознательное основание мира,
И не погибла враждебная Сила.
Он все еще должен трудиться, сделана лишь половина работы.
Некто может прийти – вооруженный и несокрушимый;
Его неподвижная воля встречает этот час подвижный;
Удары мира не склонят победителя голову;
Спокойны и уверены его шаги в сгущающейся Ночи;
Цель отступает, он не торопит шаг,
В ночи он не оборачивается на высокие голоса;
Он не просит поддержки у низших богов,
Его взор устремлен к неизменной цели.
Человек сворачивает иль выбирает легкие пути;
Он же придерживается единственной, высокой и трудной дороги,
И только она способна привести к вершинам Вечного;
Невыразимые планы существования уже ощутили поступь его;
Своими инструментами он сделал небо и землю;
Но границы земли и небес с него спадают,
Он превосходит их закон, использует их как средство.
Он схватил руки жизни, он властвует над собственным сердцем.
Уловки Природы его взор не сбивают,
Сопротивление глухое Судьбы не может его волю сломить.
В ужасных проходах, на смертельных путях,
Его душа неуязвима, несокрушимо сердце,
Живет он в противостояниях земных Могуществ,
Засад природы и земных атак.
Стать его духа превосходит боль и блаженство,
Он встречает зло и добро спокойным, равным взором.
Он так же должен схватиться с загадочным Сфинксом
И в ее долгий мрак погрузиться.
Он прорвался в глубины Бессознательного,
Что вуалируют себя даже от собственного внимания:
Он видел, как сон Бога формирует эти магические миры.
Он наблюдал, как бессловесный Бог формирует рамки Материи,
Сновидя эти грезы неведающего сна,
Он наблюдал бессознательную Силу, что строит звезды.
Он постиг работу Бессознательного и его закон,
Его бессвязные мысли и жесткие дела,
Рискованные траты импульса, идей,
Этот хаос механических повторений,
Случайные призывы, фальшиво шепчущие правду,
Проводников, неправильно ведущих душу, внимающую из-под своего капюшона,
Все вещи входят в ее слух, но ничего не остается;
Все вырастает из молчания, и возвращается все в тишину.
Этот полусон – основание вселенной,
Это смутное пробуждение, заставляет мир казаться напрасным.
Восставшее из Ничто и обращенное в сторону Ничто,
Это темное и могущественное незнание было началом земли;
Это расходное вещество, из которого все было сделано;
В эти глубины все творение может провалиться.
Это противостояние препятствует маршу души,
Это мать неведения нашего.
Он должен призвать свет в ее темные бездны,
Иначе Истина не победит Материи сон,
И вся земля не взглянет в глаза Бога.
Все темные вещи его знание должно осветить,
Все извращенные вещи его сила должна развязать:
Он должен проследовать к другому берегу океана фальши,
Он должен войти в тьму мира, чтобы свет принести.
Сердце зла должно обнажиться перед его глазами,
Он должен познать необходимость этой космической тьмы,
Ее право и ее страшные корни в почве Природы.
Он должен мысль познать, что движет демоническое действие,
И оправдать заблуждающуюся гордость Титана
И ложь, таящуюся в извращенных грезах земли:
Он должен войти в вечность Ночи,
Тьму Бога узнать, как это знает его Солнце.
Для этого он должен спуститься в пропасть,
Для этого он должен вторгнуться в скорбные Просторы.
Нетленный, мудрый, бесконечный,
Он все же должен сквозь Ад пройти, чтоб мир спасти.
Он погрузится в Свет извечный,
На границе встречи всех миров;
Там, на краю высочайших ступенек Природы
Тайный Закон каждой вещи исполнен,
Противоречия все исцеляют свое несогласие долгое.
Там встречаются в объятиях вечные оппозиции,
Там боль становится неистовой феерией радости;
Зло обращается назад, к своему изначальному благу,
И возлежит печаль на груди у Блаженства;
Она научилась рыдать удовлетворенными слезами счастья;
Наполнен ее взор задумчивым экстазом.
Тогда бы закончился здесь Закон Страдания.
Земля стала бы домом для Небесного света,
Провидец, на небесах рожденный, обитал бы в человеческих сердцах;
Сверхсознательный луч к глазам людей прикоснется,
И мир сознания – истины на землю низойдет,
Вторгаясь в Материю лучом Духа,
Пробуждая эту тишину к бессмертным мыслям.
Пробуждая немое сердце к живому Слову.
Эта смертная жизнь станет жилищем блаженства Вечности,
Само тело вкусит бессмертия.
Тогда задача спасителя мира будет сделана».
«До тех пор жизнь должна нести семя смерти
И жалоба скорби будет звучать в медленной Ночи.
О смертная, неси терпеливо великий закон страданий этого мира,
В своем трудном проходе сквозь страдающий мир,
Опирайся своею душою на силу Небес,
Обратись к Истине высокой, устремись к любви и покою.
Немного блаженства тебе отпущено свыше,
Прикосновение божественное к твоим человеческим дням.
Сделай паломничеством свой путь ежедневный,
Ибо через малые радости и печали ты двигаешься к Богу.
Не спеши к Божеству по опасному пути,
Не открывай свои врата безымянной Силе,
Не взбирайся к Богу дорогой Титана.
Он ставит свою единственную волю против Закона,
На его путь он бросает свою гордую мощь.
По направлению к небесам он карабкается по штурмовой лестнице,
Стремясь жить вблизи у бессмертного Солнца.
Он прилагает гигантскую мощь, чтобы силою вырвать
У жизни и Природы права бессмертных;
Он мир приступом берет, судьбу и небеса.
Он не идет к высокому трону Создателя мира.
Не ожидает от Бога протянутой руки,
Которая из смертности подняла бы его.
Он хотел бы все собственностью сделать, не оставляя ничего свободным,
Растягивая свою маленькую самость, до схватки с бесконечным.
Создавая преграды на пути богов, он делает
Своим личным имуществом свет и воздух земли;
Монополист мировой энергии.
Он властвует над жизнью обычных людей.
Он собственную боль и боль других делает средством:
На смерти и страдании он возводит свой трон.
В суматохе и звоне своих могучих действий,
В буйстве и эксцессах славы и позора.
От своего размаха ненависти и насилия,
От трепета мира под своей пятой,
Он противопоставляет себя спокойствию Вечного,
И ощущает в себе величие бога:
Сила – его образ небесного «Я».
Сердце Титана – это море мощи и огня,
Он торжествует в гибели вещей, в разрушении и падении,
Силу свою питает собственной болью и болью других;
В страстях и пафосе мира находит восторг,
Его гордость, его могущество взывают о сражении и боли.
Гордится он страданиями плоти
И покрывает стигматы именем Стоика.
Его глаза ослепли, и невидящие взирают на солнце.
Взгляд искателя удаляется из сердца его,
И более не может найти свет вечности;
Он видит запредельное, как пустоту, лишенную души,
И принимает свою ночь как темную бесконечность.
Его природа возвеличивает пустоту нереальности
И видит в Ничто реальность единственную.
Он хотел бы проштамповать мир своей единственной фигурой,
Чтобы его единственное имя овладело бы молвою мира.
Его мгновения – центр необъятной вселенной.
Он видит свою малую самость как истинного Бога.
Его малое Я поглотило целый мир,
Его эго простерлось в бесконечность.
Его ум, удар в изначальном Ничто,
Записывает кодом свои мысли на Времени безвременной доске.
Возводит в могучей пустоте души
Огромную философию Ничто.
Нирвана в нем живет, и говорит и действует,
Невозможную создавая вселенную.
Вечный Ноль – его бесформенная самость,
Его дух – пустой, имперсональный абсолют.
Не ступай туда, о растущая душа человека;
Не бросай свою самость в ночь Бога.
Страдания души – это не ключ к вечности,
Или искупление печалью небесных требований к миру.
О, смертная, терпи, но не проси ударов.
И так, тебя скоро муки и печаль сами отыщут.
Слишком огромен риск для воли твоей;
Лишь в ограничении могущество людей может быть в безопасности,
И все же бесконечность – цель духа твоего;
Его блаженство позади лица мира, залитого слезами.
В тебе есть сила, которой ты не знаешь;
Ты – искра, заточенная в сосуде.
Она освобождения ищет от оболочек Времени,
И пока ты ее запираешь внутри, печаль является болью:
Блаженство – это корона Божества, свободное, вечное,
Не отягощенное слепой мистерией жизни из боли:
Боль – это подпись Невежества,
Подтверждающая тайного бога, отвергаемого жизнью:
До тех пор, пока жизнь не отыщет его, боль прекратится не может.
Покой – это победа личности, преодолевшей рок.
Терпи; и ты найдешь, наконец свой путь к блаженству.
Блаженство – это тайное вещество всего живущего.
Даже горе и боль – одеяния мирового восторга,
Он скрывается за твоей печалью и плачем.
Потому что сила твоя – это часть, а не целое Бога,
Потому что страдающее от своей малой самости,
Твое сознание забывает божественным быть,
Если гуляет в смутной полутени плоти,
И вынести не может ужасного прикосновения мира,
Ты оттуда кричишь, и что там – боль.
Безразличие, радость и боль, тройственная маскировка,
Облачение восторженного Танцора на путях,
Скрывающих от тебя тело Бога – блаженства.
Мощь духа твоего сделает тебя единой с Богом,
Твоя агония превратится в экстаз,
Безразличие углубится в покой бесконечности,
И обнаженная радость засмеется на пиках Абсолюта».
«О смертная, что плачется на смерть и судьбу,
Некого винить в тех бедах, которые сама неосмотрительно призвала;
Этот горестный мир ты избрала неосторожно своим домом,
И ты сама автор боли своей.
Когда-то в бессмертной беспредельности Самости,
В просторе Истины, Сознания и Света
Душа выглянула из счастья своего.
Она ощущала Духа беспредельное блаженство,
Знала бессмертие свое, безвременье, вне пространства, единой,
Она видела Вечного, жила в Бесконечном.
Затем, тень любопытства, брошенное Истиной,
Потянулось к другому состоянию себя,
Ее привлек незнакомый Лик, глядящий сквозь ночь.
Она ощутила отрицательную бесконечность,
Простор небесный, чья чрезмерность огромная,
Имитируя Бога и вечное Время,
Землю предложил для противоречивого рождения Природы,
Тяжелое и жесткое несознание Материи,
Дающее приют блеску преходящей души,
Что освещает рождение и смерть, и невежественную жизнь.
Поднялся Ум, который вглядывался в Ничто,
Пока не сформировались образы того, что быть никогда не могло;
Он вмещал противоположность всего что есть.
Ничто предстало как узаконенная причина огромного Бытия,
Своею бессловесной поддержкой в пустой бесконечности,
В чьей бездне должен дух исчезнуть:
Природа затемненная жила и семя хранила
Скрытого Духа, который притворяется что нет его.
Вечное Сознание стало аномалией, фриком,
Всесильного, но бездушного Бессознательного,
И более не дышало привычной атмосферой духа,
Блаженство стало инцидентом в смертном часе,
Чужаком в бесчувственной вселенной.
Подобно тому, кого влечет грандиозность Пустоты,
Душа склонилась, притянутая к Бездне:
Страстно желала приключения Неведения,
И чуда, удивления Неведомым,
И бесконечной возможности, которая таится
В чреве Хаоса и бездне Ничто,
Иль наблюдала из необъятных глаз Случая.
Она устала от своего неизменного счастья,
И отвернулась прочь от бессмертия:
Влекли ее зов риска и очарование опасности,
Она стремилась к пафосу горя, к драме боли,
К опасности гибельной, нагому, израненному бегству,
Музыке руин, ее чарам и грохоту,
К привкусу сожаления и к любви азартной игре,
И страсти, и неясному лику Судьбы.
Мира жестких попыток и тяжкого труда,
И битвы на опасной грани исчезновения,
Столкновения сил, огромной неуверенности,
Радость творения из Ничто,
Странные встречи на дорогах Неведения,
И товарищество полу-знакомых душ,
Иль уединенное величие и одинокая сила,
Отдельного существа, завоевывающего этот мир,
Призвали это из вечности безопасной.
Началось великое нисхождение, гигантское падение:
Ибо то, что видит дух творит истину,
А то, что воображает душа – мир создает.
Мысль, что выскочила из Безвременья, может стать
Показателем космического следствия
И путеводителем богов,
Циклическим движением в вечном Времени.
Так возник, рожденный слепым, великим выбором,
Этот великий, неудовлетворенный и сбитый с толку мир,
Это прибежище Неведения, этот дом Боли:
Там раскинуты шатры вожделения и штаб-квартира скорби.
Блаженство Вечного сокрыто под покровом майи».
Тогда Ашвапати ответил провидцу:
«Значит дух управляется внешним миром?
О провидец, нет ли средства внутри?
Но что есть Судьба, если не воля духа,
На протяжении долгого времени исполняемая космической Силой?
Я полагал, что могучая Сила с ней пришла;
И разве эта сила высотой не равняется Судьбе?»
Но Нарада отвечал, скрывая истину правдой:
«О Ашвапати, пути кажутся случайными
По обочинам которых бегут, скитаясь твои шаги,
В часах случайных и мгновениях богов,
И все же, малейшие твои запинки предвидены свыше.
И безошибочно очерчены изгибы жизни,
Следующие течением Времени сквозь неизвестное;
Они ведомы путеводной нитью, хранимой спокойными бессмертными,
Этот начертанный иероглиф пророческих восходов,
Смысл более тонкий в символах передает,
Но чем запечатанная Мысль может пробудить эту высокую письменность,
Как голос мой убедит ум земли?
Небесная любовь, более мудрая, отклоняет смертного молитву;
Не ослепленная его дыханием вожделения,
Не погруженная в туманы страха и надежд,
Склоняется она над схваткой смерти и любви;
И для нее хранит свою привилегию боли.
В душе твоей дочери обитает величие,
Что может преобразить ее и все вокруг,
Но пересечь она должна камни страданий к этой цели.
Хотя задумана подобно небесной чаше нектара,
Сотворенная из небесного эфира, она искала этот воздух,
Она так же должна разделить нужду человеческую в горе,
И все ее причины для радости преобразуются в боль.
Ум смертного человека управляем словами,
И взор его спрятан за стенами Мысли,
И лишь наблюдает оттуда, из-за полуотворенных дверей.
Безграничную Истину он режет на небесные полоски,
И каждый лоскуток принимает за все небеса.
Он пристально взирает на бесконечную возможность,
И имя Случая дает пластичному Простору;
Он видит отдаленный результат всемудрой Силы,
Что намечает череду шагов в нескончаемом Времени,
Но в звеньях этих полагает лишь бессмысленную цепь случайностей,
Иль мертвую руку Необходимости холодной;
Не отвечает он мистическому Сердцу Матери,
И упускает пылкие вздохи ее груди,
И ощущает лишь холодные и жесткие объятия безжизненного Закона,
Волю Безвременного, что совершается во Времени,
В свободных, абсолютных шагах космической Истины,
Считает он мертвой машиной иль бессознательным Роком.
Законы Материи созданы формулой Мага,
И пока они длятся, все вещи ограничены ими,
Но для действия каждого они нуждаются в согласии духа,
И Свобода шествует в едином ритме с Законом.
Здесь все может измениться, если Маг сделает выбор.
Когда бы человеческая воля стала единой с волей Божества,
Когда бы человеческая мысль стала эхом мыслей Божества,
Человек мог бы стать всезнающим и всемогущим;
Но ныне, он идет во мгле сомнительной луча Природы.
И все же ум человека в состоянии принять свет Бога.
И сила человека может быть ведома силой Бога
Тогда он – чудо, творящее чудеса.
Ибо лишь так он может быть царем Природы.
Приговор вынесен и Сатьяван должен умереть;
Назначен час, избран роковой удар.
Что будет дальше – записано в ее душе,
Но пока час не откроет судьбоносные письмена
Написанное безмолвно и не поддается прочтению.
Судьба – это Истина, реализующаяся в Неведении.
О Царь, твоя судьба – это сделка, что вершится
Каждый час между Природой и твоей душой
С Богом – арбитром предвидящим.
Рок – это баланс, начертанный в книге Судеб.
Человек может принять свой рок, а может отказаться.
И даже если Единый сохранит незримый приговор.
И твой отказ запишет на твоей странице кредита:
Все же рок – не тупик, и не мистичная печать.
Восставший из трагичного крушения жизни,
Восставший из смерти и страданий тела,
Дух поднимается от поражения более могучий;
Его богоподобные крылья становятся шире с каждым падением.
Эти великолепные неудачи дают в итоге победу.
О человек, случайности, что встречаются тебе на пути,
Хотя и ударяют твою душу и тело радостью и горем,
Твоей судьбой не являются, они лишь прикасаются и проходят;
И даже смерть не в силах прервать путешествие духа:
Твоя цель, дорога, которую ты выбираешь – вот твоя судьба.
Бросая свои мысли на алтарь, свои дела и сердце,
Судьба твоя – долгое жертвоприношение богам,
Пока они тебе не откроют твою тайную самость,
И не соединят тебя с Богом, обитающим внутри.
О душа, среди Природного неведения,
Вооруженный путник к горним, незримым высотам,
Удел духа твоего – это битва и безостановочный марш
Против невидимых, противостоящих Сил,
Проход сквозь Материю в безвременную самость.
Искатель приключений в слепом, непредвиденном Времени,
Принужденный продвигаться сквозь череду долгую жизней,
Толкает наконечник свой через века.
Через пыль и грязь земных равнин,
На многих охраняемых линиях и опасных фронтах,
В атаках яростных, и в израненном медленному отступлении,
Удерживая окруженную, избиваемую крепость идеала,
Или сражаясь с неравными силами на одиночных постах,
Иль разбивая лагерь в ночи, вокруг костров бивака,
Ожидая запоздалого горна зари,
В достатке, в голоде и в боли,
Через опасность и через триумф и падение,
Через зеленые аллеи жизни и над ее пустынными песками,
По вересковым пустошам горных вершин, и по краю, освещенному солнцем,
В сомкнутых колоннах, с отстающим тылом,
Ведомые сигнальными огнями кочевого авангарда,
Марширует эта армия бога, потерявшего путь.
И когда позднее, ощущается невыразимая радость,
Он вспоминает свою позабытую самость;
Он заново находит небеса, из которых пал
И наконец, несокрушимая линия его фронта,
Прорывает последние ущелья Невежества:
Продвигаясь за пределы последних, известных границ Природы,
Разведывая опасное неизвестное,
За пределами пограничного знака видимых вещей,
Взбирается в чудесном воздухе высот,
Пока, взбираясь на безмолвную вершину мира,
Он становится на пик – великолепие Бога.
Напрасно ты скорбишь, что Сатьяван должен умереть;
Его смерть – это начало жизни более великой,
Смерть – это возможность для духа.
Великое намерение сблизило две души,
И смерть, и любовь замышлены тайно ради одной великой цели.
Ибо из боли и опасности придет небесное блаженство,
Непредвиденное событие Времени, тайный замысел Бога.
Этот мир не наугад построен из кирпичей Случая,
И не слепой бог является архитектором судьбы;
Сознательная сила начертала жизни план,
В каждом изгибе и линии есть там смысл.
Это архитектура высокая и грандиозная,
Возведенная множеством каменщиков, именитых и безымянных,
Где незрячие руки повинуются Незримому,
И она из этих мастеров – строителей.
«Царица, не стремись более изменить тайную волю;
Случайности времени – ступени в ее замысле обширном.
Не приноси свои краткие и беспомощные слезы
На встречу с бездонными моментами сердца,
Что знают едиными волю свою и Бога.
Она может обнять свое враждебное предназначение;
Она восседает отдельно, лицом к лицу с печалью смерть встречая,
Противостоя одиноко враждебной судьбе.
А этом огромном мире, стоя в стороне,
В своем могуществе безмолвной воли духа,
В страсти жертвоприношения своей души,
Ее одинокая сила, встречая вселенную,
Противостоя судьбе, она не просит помощи ни у человека, ни у бога:
Иногда одна жизнь несет на себе судьбу земли,
Она не взывает о помощи к силам, связанных временем.
Она одна равная своей могучей задаче.
Не вмешивайся в борьбу, слишком великую для тебя,
Борьба эта слишком глубока, чтобы смертною мыслью озвучить,
Вопрос к этой Природе ограничений жестких,
Когда душа предстает обнаженная от одеяний перед бесконечностью,
С ее слишком великой темой одинокой смертной воли,
Шагающей в молчании вечности.
Как звезда, без сопровождения, движется в небесах,
Не изумленная необъятностью Пространства,
Путешествуя по бесконечности своим собственным светом,
Великие – сильнейшие тогда, когда стоят одиноко.
Богом данная мощь существа – это их сила,
Луч из уединения их самости – их проводник;
Душа, что может жить сама с собой, встречает Бога;
И эта одинокая вселенная – место их рандеву.
Настанет день, когда она останется без помощи.
На опасном краю судьбоносном – ее и мира,
Несущая будущее мира в своей одинокой груди,
Несущая надежду человека, в своем сердце, оставшемся в одиночестве,
Чтоб победить или пасть на последнем, отчаянном рубеже,
Наедине со смертью, на краю угасания.
Единственно величие ее, в той последней и ужасной сцене
Должно пересечь в одиночестве Времени опасный мост,
И достичь вершины предназначения мира,
Где выиграно все иль все потеряно для человека.
В той жуткой тишине, одна, оставленная,
В решающий час мировой судьбы,
В восхождении своей души, за пределами смертного времени,
Когда она встанет наедине со Смертью или наедине с Богом,
Отделенная, на безмолвном, безнадежном краю,
Наедине с собою, со смертью и судьбой,
Как на неком краю меж Временем и Безвремением,
Когда бытие должно прекратиться иль возродиться в своей жизни,
Она одна должна завоевать или одна – упасть.
Никакая человеческая помощь не достигнет ее в тот час,
Никакой сияющий, вооруженный бог не встанет с ней рядом.
Не обращайся с криком к небесам, ибо она одна может спасти.
Ради этого низошла с поручением безмолвная Сила,
В ней сознательная Воля приняла человеческий облик:
Только она может спасти себя – и мир.
О царица, отступи от этой грандиозной сцены,
Не вставай между нею и Судьбоносным часом.
Час ее должен пробить, и никто не может вмешаться:
Не думай отвратить ее от задачи данной небесами,
Не стремись спасти ее от собственной ее высокой воли.
Тебе нет места в этой огромной борьбе;
Твои желания и любовь не судьи здесь,
Оставь судьбу мира и ее одному Богу хранить,
И даже если кажется, что он предоставил ее своей собственной одинокой силе,
Невзирая на все запинки и падения, и видимый конец,
И разбитое сердце, и только смерть и ночь,
Богом данная сила ее, может сражаться против рока,
Даже на краю, где рядом кажется лишь Смерть осталась,
И человеческая сила не может помешать или помочь.
Не думай заступаться перед высшей Волей,
Не вторгайся между духом ее и этой силой,
Но предоставь ее самой себе и Року”.
Он это сказал и замолк, оставил сцену земную.
Прочь от борьбы и страданий на нашей земле.
Он удалился обратно в свой дом блаженства.
Подобный блестящей стреле, указующей прямо в небеса,
Сияющее тело эфирного провидца,
Взмыло в пурпурное сияние полудня,
И растворилось подобно звезде уходящей,
Растворяясь в свете Незримого.
Но все еще слышался крик в бесконечности,
И все еще – внимающей душе на смертной земле
Высокий и далекий голос нетленный
Пел гимн вечной любви.
Конец второй песни, книги шестой.