Затем раздался спокойный и суровый голос:
Надежду отвергающий, отменяющий золотые истины жизни,
Его фатальные акценты поражали вибрирующий воздух.
Тот прекрасный мир плыл утонченный и хрупкий, более похожий
На некий жемчужный, исчезающий отблеск прощальный,
На угасающем, сумеречном краю безлунного заката.
«Пленник Природы, многоликий дух,
Создание мысли, наслаждающееся в царстве идеала
Своим невещественным бессмертием,
Твой человеческий, тонкий, изумительный ум притворился
Вот этим миром, из которого пришли твои стремления.
Когда она желает построить вечность из праха,
Мысль человека рисует образы, которые заполняет иллюзия;
Прорицая славу, которую никогда не увидят,
Она искусно трудится среди грез своих,
Узри же этот бег, светом украшенных форм,
Воздушные убранства бестелесных богов;
Восторг вещей, что никогда не могут родиться,
Надежда поет надежде, сияющий бессмертный хор;
Облако вторит облаку, призрак – томящемуся призраку:
Нежно склоняется, нежно обнимает и преследует нежно.
Вот то вещество, из которого сформированы идеалы:
Мысль – их строитель, их основание – желание сердца,
Ничто реальное не отвечает их призыву.
Идеал не обитает ни на земле, ни в небесах,
Это горячка яркая человеческого пыла надежды,
Опьяненная вином его собственной фантазии.
Это блестящей тени мечтательный след.
Ошибка зрения твоего строит лазурные небеса,
Ошибка зрения твоего начертала радуги арку;
Твое желание смертное душу сотворило для тебя.
Этого ангела в теле своем ты называешь любовью,
Который формирует свои крылья из оттенков твоих эмоций,
Рожден в ферментах тела твоего,
И с телом его приютившим должен умереть.
Это страсть твоих стремящихся клеток,
Это плоть, которая к плоти взывает служить своему вожделению;
Это твой ум, который ищет отвечающий ум,
И грезит, пока эта пара не найдена;
Это жизнь твоя, которая просит человеческой опоры,
Чтоб поддержать свою одинокую слабость в мире,
Или насытить голод свой жизнью другого.
Зверь медлит, подкрадываясь к своей жертве,
К земле припадает под кустом, в великолепных цветах,
Чтобы схватить сердце и тело в пищу свою:
Этого зверя ты вообразила богом и бессмертным.
О человеческий ум, напрасно ты мучаешь
Час восторга, чтобы протянуть его сквозь бесконечность
Долгого Ничто и наполнить ее своей бесформенной, бесстрастной пучиной,
Убеждая бесчувственную Бездну
Вечность одолжить преходящим вещам,
И обхитрить хрупкие движения сердца твоего,
Уловкой бессмертия твоего духа.
Все здесь возникает рожденное из Ничто;
Окруженное, оно продлевается пустотой Пространства,
Пока поддерживается не ведающей Силой,
Затем обваливается обратно в свою причину – Ничто:
Только безмолвный Единый может быть вечным.
В Едином нет жилища для любви.
Напрасно ты, чтобы прикрыть тленную грязь любви
Ткешь на станке одолженном у Бессмертия
Цветистое и не блекнущее платье идеала.
Идеал еще никогда не был реальностью.
Заключенный в форму, где слава жить не может,
Закрытый в теле, он более не дышит.
Неощутимый, отдаленный, навеки чистый,
Властелин своей собственной сверкающей пустоты,
Он неохотно нисходит в земную атмосферу,
Чтобы обитать в белом храме человеческого сердца:
В его сердце сияет, его жизнью отвергнутый.
Неизменный, бестелесный, прекрасный, величественный и безмолвный,
Неподвижно он восседает на сияющем троне;
Безмолвно принимает его подношение и его молитву.
У этого нет голоса, чтобы ответить его призыву,
Нет ног, чтобы двигаться, нет рук, чтобы принять его дары:
Эфирная статуя голой Идеи,
Концепция девственная бестелесного бога,
Свет этот побуждает человека, мыслителя, чтобы творить
Подобие земное божественных вещей.
То отражение окрашенное падает на дела человека;
Его установления являются его надгробиями,
Он подписывает эти мертвые соглашения своим именем;
Его добродетели одеты в небесное платье Идеала,
И нимб выделяет очертания его лица:
Их малость он скрывает божественным Именем.
И все же недостаточно того яркого притворства,
Чтобы скрыть их убогое происхождение земное:
Там есть лишь земля, и нет какого-то небесного истока.
Если есть небеса, они сокрыты своим собственным светом,
Если Истина вечная правит где-то неведомая,
Она пылает в грозной Божественной пустоте;
Ибо истина сияет далеко от фальши мира;
Как могут небеса низойти на несчастную землю
Иль вечное поселиться в блуждающем времени?
Как ступит Идеал на болезненную почву земли,
Где жизнь только труд и надежда,
Дитя Материи и Материей вскормленный
Огонь, пылающий слабо за решетной Природы,
Волна, что разбивается о берег во Времени,
Утомительное странствие – ради смерти?
Аватары прожили и умерли напрасно,
Напрасны были мысли мудрецов и голоса пророков;
Тщетным казался сияющий, возвышающий Путь.
Земля лежит, не изменившаяся под кружащим солнцем;
Она свое падение любит и никакое всемогущество
Не может стереть ее несовершенства смертные,
И выпрямить линией Небес искривляющее, человеческое невежество,
Или заселить мир смерти богами.
О странница в колеснице Солнца,
Верховная жрица в храме твоей священной фантазии,
Ты, кто магическим ритуалом в доме земли
Поклоняется идеалу и вечной любви,
Что есть эта любовь, которую боготворит твоя мысль,
Это священная легенда и бессмертный миф?
Это сознательное стремление твоей плоти,
Горение славное своих нервов,
Роза великолепия грез, лепестками покрывающая твой ум,
Великий красный восторг и пытка сердца твоего.
Внезапное преображение твоих дней,
Приходит, и мир становится как прежде.
Восхитительный край сладости и боли,
Трепет этого стремления заставляет казаться божественным,
Золотой мост протянувшийся через грохот лет,
Струной, связующей тебя с вечностью.
И все же как кратко и хрупко! Как быстро истощается
Это сокровище, расточаемое богами в человеке,
Счастливая близость, словно душа к душе,
Мед телесного братства.
Эта возвышенная радость, этот в венах экстаз,
Это странное чувств озарение!
Если бы жил Сатьяван, умерла бы любовь;
Но мертв Сатьяван и любовь будет жить
Еще какое-то время в твоей печальной груди, пока
Его лицо и тело не поблекнут на стене памяти,
Где другие тела, другие лица придут.
Когда любовь врывается внезапно в жизнь,
Впервые человек вступает в мир солнца;
В страсти своей он ощущает свой небесный элемент:
Но лишь клочок земли прекрасный, залитый солнцем,
Принял чудесный облик небесной вспышки;
Там змей, тот червь в сердце розы.
Слово, мгновенное действие убить могут бога;
Его бессмертие непрочно,
Он имеет тысячи путей, чтобы страдать и умереть.
Любовь не может жить одной небесной пищей,
Лишь соками земли она может выжить.
Ибо страсть твоя была утонченным, чувственным желанием,
Голодом сердца и тела;
Твое желание – нужда, может устать и прекратиться или куда-нибудь свернуть.
Или любовь может встретить ужасный и безжалостный конец
Из-за горькой измены, либо гнева с жестокими ранами
Разлучит, или твоя неудовлетворенная воля к другим
Уйдет, когда первая радость любви падет, лишенная одежд, убитая:
Безразличие тусклое замещает огонь,
Или привычное расположение имитирует любовь:
Продолжается внешний и нелегкий союз
Или рутина жизненного компромисса:
Где некогда было посеяно семя единства
В подобие духовной почвы,
Божественным приключением небесных сил,
Двое борются, живя неразлучно без радости,
Два эго, запряженные в одну упряжку,
Два ума разделенные своими несогласными мыслями,
Так идеал подделан в человеческом мире;
Тривиальное иль мрачное, разочарование приходит,
Жестокая реальность жизни смотрит в душу;
Небесный час отложенный ускользает в бестелесное Время.
Смерть тебя от этого спасает и спасает Сатьявана:
Сейчас он в безопасности, освобожденный от самого себя;
Он путешествует к тишине и счастью.
Обратно его не зови, к предательствам земли,
В нищую, незначительную жизнь животного Человека.
В моих обширных, спокойных пространствах позволь ему спать
В гармонии с могучим молчанием смерти,
Где любовь дремлющая лежит на груди покоя.
А ты, возвращайся одна в свой хрупкий мир:
Накажи свое сердце знанием, сними покров, чтобы видеть
Свою природу, поднятую к чистым, живым высотам,
Взглядом птицы небесной с невообразимых вершин.
Ибо когда ты отдаешь свой дух мечте,
Вскоре суровая необходимость покарает тебя пробуждением:
Восторг чистейший вспыхнув – обречен угаснуть.
Так же ты должна знать, сердце твое не якорь плавучий,
Что может удержать твою убаюканную душу в морях вечности.
Напрасны циклы твоего блестящего ума.
Откажись, забывая радость и надежду и слезы,
Свою природу страстную глубоко внутри,
Счастливого Небытия и Покоя, избавленного от мира,
Освобожденного в моем мистическом отдыхе.
Одна, наедине с моим Ничто бездонным забудь все.
Забудь свою бесплодную растрату сил духовных,
Забудь этот утомительный круг своего рождения,
Забудь борьбу и радость, и боль,
Этот поиск духовный и неясный, что начался впервые,
Когда миры возникли, подобно соцветьям огненных цветов,
И великие, пылающие мысли скользили по небесам ума,
И Время, и его эпохи ползли через пространства,
И души в смертность погружались».
Но Савитри ответила темной Силе:
«О Смерть, сейчас ты нашел опасную музыку,
Растворяющую твою речь в гармоничной боли,
Играющую соблазнительно на флейте усталым надеждам,
Твои ложные речи смешаны с печальными нотами истины.
Но я запрещаю твоему голосу убивать мою душу.
Моя любовь – это не голод сердца,
Моя любовь – это не жажда плоти;
Она пришла ко мне от Бога, и возвращается к Богу.
Даже во всем, что испортили жизнь и человек,
Все еще слышен шепот божества,
Дыхание ощутимо из вечных сфер.
Допущенное божественным и чудесным к человеку,
Сладкий, огненный ритм страстной песни, взывает к любви.
Там есть надежда в этом первозданном, бесконечном плаче;
Она звенит призывно с позабытых высот,
Когда этот напев смолкает для душ высококрылых
В своих эмпиреях, это пылающее дыхание
Продолжается за пределами сердцевины восторженных солнц,
Что вечно пылают в незримых, чистых небесах,
Голосом вечного Экстаза.
Однажды я увижу, мой великий и сладостный мир,
Сбросивший ужасные обличия богов,
Будут сняты завесы ужаса и беспокойство от греха.
Умиротворенные, мы приблизимся к лицу нашей матери,
Мы возложим наши искренние души ей на колени,
Тогда мы обнимем экстаз, что мы преследовали,
Тогда нас бросит в дрожь, от соединения с богом, долго искомым,
Тогда мы обретем нежданное созвучие Небес.
Надежда есть не только для чистых богов;
Неистовые и темные божества
Вниз выскочили из одной и той же груди, в ярости, дабы обрести
То, что светлыми богами было потеряно: они тоже спасены;
Взор материнский обращен на них, и ее руки
Простерты над ними любовно, влекут мятежных сыновей.
Тот, кто пришел – любовь, любящий, любимый,
Вечный обосновался в поле чудесном,
И выткал узоры чудесного танца.
В этих кругах и магических поворотах,
Привлеченный он наступает, отторгаемый он убегает.
В первозданных, блуждающих подсказках своего ума,
Он пробует мед слез и откладывает радость,
Сокрушаясь, он смеется и гневается,
И то и другое – надорванная музыка души,
Что ищет в согласовании свою небесную рифму.
Всегда он приходит к нам через годы,
Несущий новое и сладкое лицо, что то же, прежнее.
Его блаженство нам смеется иль скрытое зовет,
Подобно невидимой, слышной вдалеке, чарующей флейте,
Из ветвей, залитых лунных светом в деревьях пульсирующих,
Искушая наш гневный поиск и страстную боль.
Скрытый маской Любящий ищет и привлекает наши души.
Он мне себя назвал, стал Сатьяваном.
Ибо мы были изначально мужчиной и женщиной,
Двойные души, рожденные от одного неумирающего огня.
Разве он не являлся мне на звездах иных?
Как сквозь чащи мира он преследовал меня как лев в ночи,
И вышел на меня в пути внезапно,
И схватил меня в своем замечательном прыжке золотом!
Иногда с гневом, а иногда в сладком покое,
Меня желая с тех пор, как начался мир.
Он поднялся как дикая волна наводнений,
И потащил меня беспомощную в моря блаженства.
Сквозь завесу былого ко мне протягиваются его руки;
Они меня коснулись как мягкий, убеждающий ветер,
Они меня сорвали, как довольный и трепещущий цветок,
И обняли меня, счастливо пылающую в беспощадном пламени.
Я его тоже нашла, очарованным прекрасными формами,
И бежала в восторге к его отдаленному голосу,
И устремилась к нему через множество ужасных препятствий.
Если есть еще более счастливее и величественнее бог,
Пускай он носит лицо Сатьявана,
И пусть его душа будет единой с тем, кого я люблю;
Так пусть же он ищет меня, чтоб я могла желать.
Ибо одно – единственное сердце бьется в груди моей,
И единственный бог восседает на троне. Вперед, О Смерть,
За пределы красоты иллюзорной этого мира;
Ибо я не являюсь его гражданином.
Я лелею Бога Огня, не Бога Грезы».
Но Смерть еще раз поразил ее в сердце,
Величием своего спокойного и ужасного голоса:
«Твои мысли – галлюцинация яркая.
Пленница, которую тащат на веревке духа,
Пламенная рабыня своей собственной чувственной воли,
Ты посылаешь слова, парящие словно орлы, чтобы встретить солнце,
На крыльях великолепия сердца твоего.
Но знание не обитает в страстном сердце;
Слова сердца падают не услышанными с трона Мудрости.
Тщетно стремление твое, возвести небеса на земле,
Создатель Идеала и Идеи,
Ум, дитя Материи в чреве Жизни,
На более высокие уровни убеждает встать своих родителей:
Неспособные, они с трудом следуют за гидом отважным.
Но Ум, в небесах путешественник славный,
Идет хромая по земле медленной поступью;
С трудом он может сформировать жизни мятежное вещество,
С трудом он может совладать с галопирующими копытами чувств:
Его мысли устремлены в прямо в сердце небес;
Они черпают свое золото из небесного рудника,
И с трудом обрабатывают простую руду.
Все твои грезы высокие, были сотворены Умом Материи,
Чтобы смягчить эту тупую Работу в темнице Материи,
Есть только этот дом, где это выглядит правдиво.
Твердый образ реальности
Высечен из Бытия, чтоб поддержать работы Времени,
Материя уверенно и крепко восседает на твердой земле,
Она – перворожденная из вещей сотворенных,
Она остается последней, когда убиты ум и жизнь,
И если бы она прекратилась, весь мир перестал бы быть.
Все остальное – лишь его следствие или фаза;
Твоя душа – цветок недолговечный, который создан садовником Умом,
В твоей материи, на клочке земли,
Она погибает с растением, от которого растет,
Ибо из сока земли она черпает свои небесные оттенки:
Твои мысли – это блики, что проходят по краю Материи,
Твоя жизнь – опадающая волна в океане Материи,
Заботливый стюард Истины ограниченных значений,
Хранящий свои обоснованные факты из расточительной силы,
Привязывает ум к распоркам тента чувств,
Серой, свинцовой рутиной охватывает Жизни каприз
И связывает все творения веревками Закона.
Сосуд преобразующей алхимии.
Клей, который держит вместе ум и жизнь,
Если Материя ослабевает, все рушится с треском и распадается.
Все на Материи стоит как на скале.
Это еще гарант и поручитель,
Самозванно на полномочиях настаивает, мандат предъявляет:
Субстанции обман, где субстанции нет,
Лишь видимость и символ, и ничто,
Эти формы не имеют изначального права родиться:
Этот аспект застывшей стабильности,
Есть покров плененный, круговоротом движения,
Порядок шагов танцующей Энергии,
Чьи следы вечно оставляют те же самые знаки,
Конкретное лицо невещественного Времени,
Струйка, засевающая точками пустоту Пространства:
Движение, кажущееся стабильным, неизменным,
И все же перемены приходят, и последнее изменение есть смерть.
То, что некогда казалось наиболее реальным, это явление Ничто.
Эти фигуры – ловушки, что пленяют и закабаляют чувство;
Их создателем была Пустота безначальная:
Там нет ничего кроме аспектов, высвеченных Случаем
И иллюзорных форм иллюзорной Энергии.
Все по милости Смерти дышат и живут некоторое время,
Все мыслят и действуют по благодати Бессознательного.
Ты пленница розовой роскоши своих мыслей,
Не обращай свой взор в себя чтобы узреть
В видении мерцающего хрусталя, Ум,
Не закрывай свои веки, чтобы грезить формами Богов.
Согласись наконец открыть глаза и увидеть
То вещество, из которого сделаны ты и мир.
Бессознательное в немом, бессознательное Ничто,
Необъяснимо возник движущийся мир:
Пока еще уверенный в себе, счастливо неведающий,
Он не мог довольствоваться собственной истиной.
Ибо нечто, в его незнающей груди было рождено,
Приговоренное видеть и знать, любить и чувствовать,
Наблюдая эти дела, воображало душу внутри;
Оно наощупь Истину искало и грезило о Самости и Боге.
Когда все было бессознательным, все было прекрасно.
Я, Смерть был царем и хранил свое величественное состояние.
Задумывая свой невольный и безошибочный план,
Творя спокойным, бесчувственным сердцем.
В моей суверенной власти нереальности,
Обязывая ничто форму принимать,
Моя слепая, не думающая сила безошибочно,
Случайностью создавая неподвижность, подобную судьбе,
Прихотью – этой формулой Необходимости,
Основанная на бесплодной почве Пустоты,
Та надежная фантастичность Природной схемы.
Я изогнул пустой эфир в Пространство;
Огромное, расширяющееся и сжимающееся Дыхание
Вместило огни вселенной:
Я высек из высшего изначальную искру
И распространил их армий упорядоченные ряды сквозь Пустоту,
Из тайных свечений звезды мастерил,
Размещал отряды незримого танца;
Я формировал земную красоту из атома и газа,
И строил из химической плазмы живого человека.
Затем пришла Мысль и испортила мир гармоничный:
Материя начала надеяться и думать, и ощущать,
Ткани и нерв несли агонию и радость.
Бессознательный космос стремился познать свою задачу;
Невежественный личный Бог был порожден в Уме,
И чтобы понимать изобрел разума закон,
Безличное Пространство забилось в такт ответный на желание человека,
Тревога сотрясла слепое, тихое сердце великого мира,
И природа утратила свой широкий, бессмертный покой.
Так пришла эта извращенная, непостижимая сцена,
Душ, пойманных в сети восторга и боли жизни,
Во сне Материи и смертности Ума,
О существах в тюрьме Природы, ожидающих смерти,
Сознания, оставленного в ищущем неведении
И о медленном, остановленном плане эволюции.
Этот мир, в котором ты движешься, сбившись с пути,
В путанных тропинках ума человека,
В кружении безрезультатном своей человеческой жизни,
Здесь, в поисках своей души и мыслящего Бога.
Но где жилище для души или место для Бога
В той грубой необъятности машины?
Дыхание преходящее ты принимаешь за душу свою,
Рожденную из газа, плазмы, спермы и гена,
Возвеличенный образ ума человека для Бога,
Тень собственной самости, брошенная на Пространство.
Помещенная меж верхней и нижней Пустотой,
Твое сознание отражает мир вокруг,
В искривляющем зеркале Неведения,
Иль обращается вверх, чтобы схватить воображаемые звезды.
Иль если Полуправда с землей играя,
Бросает свет свой на темную, затененную почву,
Лишь прикасается и оставляет освещенное пятно.
Ты заявляешь о бессмертии духа своего,
Но бессмертие для несовершенного человека,
Бога, который причиняет боль себе каждым шагом,
Было бы вечным циклом страданий.
Любовь и Мудрость ты заявляешь, как право свое,
Но в этом мире знание – спутник ошибки,
Блестящая сводница Незнания,
И любовь человеческая – натурщица на сцене земной,
Что живо имитирует волшебный танец.
Экстракт, выжатый из тяжелого опыта,
Знание человека, уложенное в бочонки Памяти,
Имеет резкий привкус смертного разлива:
Выделения сладкие эротических желез,
Льстящая и пытающая пылающие нервы,
Любовь – это мед и яд в груди,
Пьянит как божественный нектар.
Мудрость земного человека – не высоко разумная сила,
И любовь – не сияющий ангел с небес;
Если они устремляются за пределы тупой атмосферы земли,
Достигая солнечных полей на хрупких, восковых крыльях,
Какой высоты мог бы достичь этот вынужденный, неестественный полет?
Не на земле может божественная мудрость править,
И не на земле может быть найдена божественная любовь;
Рожденные на небесах, лишь в небе они могут жить;
Или еще возможно, что там они только сияющие грезы.
И разве все твои дела не являются грезой?
Твой ум и жизнь – уловки силы Материи.
Если твой ум тебе кажется лучащимся солнцем,
И если жизнь твоя бежит стремительным, славным потоком,
Это иллюзия твоего смертного сердца,
Ослепленного лучом счастья иль света.
Неспособные жить своим собственным, божественным правом,
Убежденные в своей блестящей нереальности,
Когда земля, поддерживающая их, уходит из-под ног,
Эти дети Материи умирают в Материи.
Даже Материя исчезает в неопределенности Энергии,
И Энергия – это движение древнего Ничто.
Как смогут нематериальные цвета Идеала
Быть нарисованы во плоти на размытом, киноварном фоне земли,
Как сон во сне вдвойне правдивей станет?
Как огонек блуждающий сможет стать звездой?
Этот Идеал – расстройство твоего ума,
Яркий бред твоей речи и мысли,
Странное вино красоты, возносящее тебя к ложному видению.
Вымысел благородный, созданный твоим устремлением,
Твое человеческое несовершенство он должен разделить:
Эти формы в Природе разочаровывают сердце,
И никогда это не найдет свою небесную форму,
И никогда не может быть исполнено во Времени.
О душа, введенная в заблуждение великолепием своих мыслей,
О создание земное с небесной мечтою,
Смирись, повинуйся земному закону.
Прими краткий свет, который падает на дни твои;
Возьми что ты можешь от дозволенных радостей Жизни;
Подчинись уготовленному удару судьбы;
Страдай как должна в труде и горе и заботе.
И твое страстное сердце умолкнув достигнет
Вечного сна в моей долгой ночи:
Там, в тиши, из которой ты вышла».
Конец песни второй, книги десятой.
Песня десятая.