Голос затих в печальной, разрушительной каденции;
Казался он ведущим наступающий марш Жизни,
В некую спокойную, изначальную Пустоту.
Но Савитри ответила Смерти всемогущей:
«О мрачнолобый софист вселенной,
Что покрывает Реальность своей собственной Идеей,
Скрывая живое лицо Природы за грубыми предметами,
Маскируя вечность своим танцем смерти,
И сделавший из Мысли поставщика и гравировщика ошибки,
И лжесвидетеля из чувства – слуги ума.
Эстет печали мира,
Поборник суровой и печальной философии,
Чтоб Свет заслонить ты использовал слова,
И к Истине взывал, чтоб ложь обосновать.
Реальность ложная – это корона фальши,
А извращенная правда – ее драгоценнейший камень.
О Смерть, ты правду говоришь, но правду, которая убивает,
Я отвечаю тебе с Истиной, которая спасает.
Странник, себя открывающий заново,
Тот, кто сделал мир Материи своей стартовой точкой,
Он сделал из Ничто свое жилое пространство,
И Ночь – процессом вечного света,
И смерть – шпорами, подгоняющими к бессмертию.
Бог укрыл свою голову от взгляда в капюшоне Материи,
Его сознание скрылось в подсознательных глубинах,
Все-Знание стало казаться огромным, темным Невежеством;
Бесконечность одела форму безграничного нуля.
Его пучины блаженства стали бесчувственными глубинами,
Вечность – пустым духовным Простором.
Аннулируя изначальную недействительность,
Вневременное утвердилось в пустоте
И начертало этот образ вселенной,
Чтобы дух мог отправиться в приключение во Время,
И бороться с непоколебимой Неизбежностью,
И душа могла совершить космическое паломничество.
Дух продвигался в черных просторах
И мысль сооружал в древнем Ничто;
В ужасающей пустоте Бога была зажжена душа,
Тайный, трудящийся жар зарождающегося огня.
В бездне Отрицания трудилась его безмерная Сила;
Она переносила свои бесформенные движения в формы,
И сделала Материю телом Бестелесного.
Новорожденные и смутные пробуждались вечные Могущества.
В инертной Материи дышала дремлющая Жизнь,
В подсознательной Жизни лежал спящий Ум;
В пробуждающейся Жизни простерся он своими гигантскими частями,
Чтобы стряхнуть с них оцепенение дремы;
Субстанция бесчувственная от чувства трепетала,
Сердце мира начало биться, его глаза – видеть,
Мысль шарила вокруг, чтобы найти себя,
Исследовала речь и вскармливала новорожденное Слово,
Что мостами света соединило мировое невежество.
Мыслитель построил свой дом в пробудившимся Уме.
Рассуждающее животное желало и планировало, искало;
Он прямо стал среди своих товарищей из животных,
Он строил новую жизнь и измерял вселенную,
Противостоял своей судьбе и боролся с незримыми Силами,
Покорял и использовал законы, что управляют миром,
Надеялся объездить небеса и звезд достичь,
Хозяин своего огромного окружения,
Ныне через окно Ума вглядывается полубог,
Скрытый за занавесью человеческой души:
Он узрел Неведомое, взглянул на Истины лицо, лишенное вуали:
Луч вечного солнца к нему прикоснулся;
Недвижный, безгласный в глубинах предвидящих,
Он стоит пробужденный в свете Сверхприроды
И видит славу взлетающих крыльев,
И видит огромную, нисходящую мощь Бога.
«О Смерть, ты наблюдаешь незаконченный мир,
Тобой осажденный и неуверенный в своем пути.
Населенный несовершенными умами и невежественными жизнями,
И говоришь ты, Бог не существует и все напрасно.
Но как ребенок может быть мужчиной?
Так как младенец он, то никогда и не вырастет?
В маленьком, хрупком семени таится великое древо,
В крохотном гене закрыто мыслящее существо;
Малый элемент в маленькой сперме,
Растет и становится победителем и мудрецом.
Затем, если ты, Смерть, изрыгнешь мистическую правду Бога,
Отвергнешь ли таинственное, духовное чудо?
Все еще будешь говорить, что духа нет, нет Бога?
Безмолвная, материальная Природа пробуждается и видит,
Она речь изобрела, раскрыла волю.
Нечто, к чему она стремится, впереди, запредельное ожидает,
Нечто ее окружает, во что она вырастает:
Чтоб дух открыть, вновь в Бога обратиться,
Превзойти себя – ее трансцендентная задача.
В Боге сокрытом мир начал быть.
С трудом движется по направлению к проявленному Богу;
Несовершенство наше пробивается к совершенству,
Это тело является куколкой души:
Бесконечное хранит конечное в своих руках,
Время странствует к проявленной вечности.
Структура чудесная вечного Мага,
Материя свою мистерию скрывает от своих собственных глаз,
Писание, начертанное тайными знаками,
Оккультный документ искусства Всечудесного.
Все здесь несет свидетельство его тайной силы.
Во всем мы ощущаем его присутствие и мощь.
Сиянием его повелевающей славы является солнце,
Слава – это Луна золотая, мерцающая,
Слава – это греза пурпурного неба.
Марш его величия – это звезды кружащие.
Его смех красоты прорывается через зелень деревьев,
Мгновения его триумфа красоты – в цветах;
Пение синего моря, блуждающий голос ручья,
Который падает, с арфы Вечного.
Этот мир есть Бог, исполненный во внешнем.
Его пути бросают вызов нашему разуму и чувствам;
Слепым, грубым движениям невежественной Силы,
От понятий своих мы незначительны и мелки, темны и низки,
Величие основанное на малых вещах,
В неведающей Пустоте он строит мир.
Свои формы он собрал из бесконечно малой пыли;
Его чудеса построены из мелочей.
Если ум ущербный, а жизнь не просвещена и груба,
Если там жестокие маски и злые дела,
Они – эпизоды в его обширном и разнообразном сюжете,
Необходимые шаги его великой и опасной драмы,
Он ими творит и со всей своей страстью – игрой,
Игрой, но в то же время не игрой, а замыслом глубоким
Трансцендентной Мудрости, находящейся в пути,
Чтобы встретить своего Господина в тени и Ночи:
Над нею – бдение звезд,
Наблюдаемое Бесконечностью одинокой,
Она Божество воплощает в Материи немой,
В символах умов и жизней – Абсолют.
Торговец чудесами – ее мастерство механическое;
Машина Материи выработала законы мыслей,
Инструменты жизни служат труду души:
Великая Мать трудилась над своим творением,
Огромная прихоть самоскованная железными законами:
Заключила Бога в загадочном мире,
Она убаюкала Всезнающего в неведающем сне,
Несла она Всемогущего на спине Инерции,
Безупречно ступала божественными шагами,
Огромным кругом чудесных творений.
Бессмертная, утверждала себя через смерть;
Лик Вечного был увиден сквозь круговороты Времени.
Свое знание он замаскировал как Неведение,
Свое Добро он посеял в чудовищном ложе Зла,
Ошибку сделал дверью, в которую Истина может войти,
Свое растение блаженства он поливал слезами Печали.
Тысячи аспектов указывают обратно к Единому;
Природа двойственная покрыла Уникального.
В этой встрече – смешении масок Вечного,
В этом путаном танце противоположностей страстных,
Сцепленных как любовники в запретном объятии,
В том споре их потерянной идентичности,
Через вражду и пререкания крайностей Силы,
Миллионы дорог Земли пробивались по направлению к божественному.
Все спотыкалось вслед за оступающимся Ведущим,
И все же каждая запинка – шаг необходимый,
На неизвестном пути к неведомой цели.
Все запиналось, и вразброд следовало к единственному Божеству.
Как будто преобразованные чарами титана,
Вечные Силы приняли сомнительный лик:
Идолы косвенных проявлений божественности,
Они несли головы животных и троллей,
Принимали уши фавна, копыта сатира,
Или таили демоническое во взоре своем,
Запутанным лабиринтом они делали мыслящий ум,
Они претерпевали метаморфозы сердца,
Допуская вакханических гуляк из Ночи,
В это святилище восторга,
Как на Дионисийском маскараде.
На широких дорогах и в садах мира,
Они валялись, позабывшие свои божественные части,
Словно опившись ужасного вина Цирцеи,
Или подобно ребенку, который валяется, играя в грязи Природы.
Даже мудрость, каменотес Божественных дорог,
Является партнером в глубокой, пагубной игре:
Потеряна сума и плащ пилигрима,
Не удалось ей карту прочитать и звезды увидеть.
Нищая добродетель – опора ее
И ощущение прагматичное, здравый смысл или абстрактное видение,
Иль способ краткого, на час успеха
Она изучала, привратник в школе практичности.
На поверхности необъятного океана Сознания,
На мелководье мелкие мысли ловятся в сеть,
Но великие истины избегают ее узких попыток,
Охраняемые от видения безднами творения,
Неясные, они плывут в слепых, огромных течениях,
В безопасности от мелких промеров ума,
Слишком далеки для неглубокого погружения неопытного ныряльщика,
Наше смертное зрение всматривается глазами невежественными;
Оно не смотрит на глубокое сердце вещей.
Наше знание ходит , опираясь на посох Ошибки,
Поклонник фальшивых догм и ложных богов,
Или фанатик жесткого, нетерпимого кредо,
Или искатель, сомневающийся в каждой истине, которую находит,
Скептик, встречающий Свет с твердокаменным Нет,
Иль охлаждающий сердце сухой, ироничной усмешкой,
Циник, вытаптывающий бога в человеке;
По дорогам Времени ковыляет Тьма,
И поднимает свою гигантскую голову, чтоб звезды заслонить;
Создает облако ума интерпретирующего
И перехватывает пророчества Солнца.
И все же там есть Свет; он стоит у дверей Природы:
И держит факел, чтоб странника ввести вовнутрь.
Он ожидает, чтоб быть зажженным в наших тайных клетках;
Это светящаяся звезда в океане неведения,
Лампа на нашей корме, пронзающая ночь.
Когда взрастает Знание, Свет вспыхивает внутри:
Это – сияющий воин в уме,
Орел сновидений в божественном сердце,
Оружие в бою, лук Бога.
Тогда наступают более обширные рассветы и Мудрости великолепие,
Пересекают неясные, полуосвещенные поля существования,
Философия взбирается на облачные вершины Мысли
И Наука вырывает оккультные силы из Природы,
Огромные джинны, которые служат карликовым нуждам,
Показывают запечатанные тонкости ее искусства
И побеждают ее же собственной, плененной силой.
На высотах, недосягаемых для дерзновенного полета ума,
На опасном краю ослабевающего Времени,
Душа отступает обратно, в свою бессмертную Самость;
Знание человека становится Бога небесным Лучом.
Это мистическая область, из которой вырывается сила,
Чей огонь пылает в глазах мудреца и провидца,
Вспышка молнии пророческого взгляда.
Играет на внутреннем краю ума:
Замолкшая Мысль смотрит в сверкающую Пустоту,
Голос нисходит с невидимых, мистических вершин:
Из уст шторма – крик великолепия,
Это голос, который говорит глубинам ночи,
Это гром и пылающий зов.
Над планами, восходящими от неведающей земли,
Рука возносится к царству Незримого,
За ослепительной чертой сверхсознательного.
И срывает покровы Неизвестного;
Дух внутри в глаза Вечного смотрит.
И слышит слово, к которому были глухи наши сердца,
И смотрит сквозь сияние, в котором наши мысли были ослеплены;
И пьет из груди обнаженной восхитительной Истины,
Узнает тайны вечности.
Так все было погружено в загадочную Ночь,
Так все поднялось, чтобы встретить ослепительное Солнце.
О Смерть, это – мистерия царства твоего.
В аномальном и магическом поле земли,
Несущего в своем бесцельном странствии солнце,
Среди вынужденного марша великих и безмолвных звезд,
Тьма оккупировала поля Бога,
И мир Материи был управляем формой твоей.
Твоя маска лик Вечного покрыла,
Блаженство, которое мир сотворило, впало в сон.
Покинутая в этом Просторе, она дремала:
Превращения зла ее частями овладевали,
Пока она не познала себя.
Лишь через ее созидательный сон пролетают
Воспоминания хрупкие радости и значения красоты,
Под смехом голубых небес, среди деревьев окутанных зеленью,
Счастливо расточающих оттенки и ароматы,
В поле золотой прогулки солнца
И бдения сновидческого света звезд,
Среди высоких медитирующих вершин холмов,
На груди земли, сладострастно целуемой дождями,
И сапфирных перекатов моря.
Но сейчас невинность изначальная утеряна,
И Смерть и Неведение правят смертным миром,
И лик Природы несет более серый оттенок.
Земля все еще хранит свое очарование земное и грацию,
Величие и вся красота ей принадлежат,
Но скрыт вуалью божественный Обитатель.
Человеческие души блуждают вдали от Света,
И великая мать отвернула свой лик.
Закрыты глаза творящего Блаженства,
И прикосновение печали в грезах ее отыскало.
Когда она ворочается и мечется на своем ложе Пустоты,
Потому как не может проснуться и себя найти,
И не может снова построить свою совершенную форму,
Свою природу забывая и свое состояние,
Забывая свой инстинкт счастья,
Забывая творить мир радости,
Она рыдает и плачущими делает глаза своих творений;
Испытывая грудь своих детей острием печали,
Она тратит на тщетную пустошь жизни, труды и надежды,
Мучительную роскошь горя и слез.
В изменчивом кошмаре ее полусознательной грезы,
Сама терзаясь и муку принося своим прикосновением,
Она входит в наши сердца и тела, и наши жизни,
Носящая жестокую и беспощадную маску боли.
Природа наша, искривленная неудачными родами,
Возвращает искаженные ответы вопрошающим ударам жизни
Находит едкий привкус в боли мира,
Пьет жгучее вино извращенности горя.
Проклятие возложено на чистую радость жизни:
Восторг, Бога сладостный знак и двойник Красоты,
Внушающий трепет устремленному святому и аскетичному мудрецу,
Был скрыт, как опасный и двусмысленный обман,
Благовидная хитрость адской Силы,
Душу искушает к падению, причинению себе вреда,
Бог – пуританин сделал наслаждение отравленным плодом,
И грехом – ребенка, Природный экстаз.
И все же каждое создание охотится за счастьем,
Покупает острой болью или срывает насилием,
С бесчувственной груди неодушевленной земли,
Какие-то фрагменты, или некие разбитые осколки блаженства.
Даже радость сама становится отравленным глотком;
Ее голод превращен в ужасный крючок Судьбы.
Все средства хороши, чтобы схватить единственный луч,
Вечность приносится в жертву мгновению блаженства:
И все же для радости, не для печали была создана земля,
И не как греза в бесконечно страдающем Времени.
Хотя Бог сделал мир для своего восторга,
Невежественная Сила приняла руководство и казалась Его Волей,
И глубокая фальшь Смерти подчинила Жизнь.
Все стало Случая игрой, имитирующего Судьбу.
«Таинственным воздухом чистого счастья,
Глубиной, подобной сапфировым небесам дышит наш дух;
Наши сердца и тела зов его смутный ощущают;
Наши чувства его нащупывают, касаются и теряют.
Если это отступит, мир погрузится в Пустоту;
Если этого нет, ничто не смогло бы двигаться или жить.
Блаженство скрытое находится в корне вещей.
Восторг безмолвный взирает на бесчисленные труды Времени:
Чтобы радость Бога поселить в вещах, Пространство дало широту,
Чтобы радость Бога поселить в себе, родились наши души.
В оковах древних чар эта вселенная застыла;
Ее объекты – резные чаши Восторга Мирового,
Чье чарующее вино – напиток восторга души глубокой:
Все-Удивляющий заполнил небеса своими грезами,
Пустоту Древнего Космоса, он сделал своим домом чудесным;
Знаки Материи он наполнил своим духом:
Огни его величия горят в великом Солнце,
Он сквозь небо скользит, мерцает в Луне;
Он – красота, поющая в полях звука;
Он – воспевает строфы оды Ветра;
Он – тишина, глядящая в звездах в ночи;
Он пробуждает на заре и взывает из веточки каждой,
Он в камне оглушенный лежит, в цветке и в дереве грезит.
Даже в этом труде и горестях Неведения,
На жесткой и опасной почве трудной земли,
Вопреки смерти и обстоятельствам зловещим,
Воля к жизни упорствует, радость бытия.
Есть радость во всем, что чувство встречает,
Радость во всяком переживании души,
Радость в зле и радость в добре,
Радость в благости и радость в грехе:
Безразличная к угрозам закона Кармы,
Радость осмеливается расти на почвах запретных,
Ее сок протекает сквозь растение и цветы Боли:
Она трепещет с драмой рока и трагической судьбы,
Она вырывает свою пищу у сожаления и экстаза,
В опасности и трудности затачивает свою мощь;
Барахтается с рептилией и червем,
И поднимает свою голову, равную звездам;
Она разделяет танец фей, ужинает с гномом;
Наслаждается в тепле и свете многих солнц,
Солнце Красоты и солнце Силы,
Тешат и растят ее золотыми лучами;
Она взрастает к Титану и Богу.
На земле она медлит, чтобы насытить свою глубину,
Через символы ее удовольствий и боли,
Виноградными гроздьями Небес и цветами Бездны,
Пламенными вспышками и Ада мучительного мастерства,
И неясных фрагментах славы Рая.
В малых, ничтожных удовольствиях жизни человека,
В его мелочных страстях и радостях она находит вкус,
Вкус в слезах и мучениях разбитых сердец,
В короне золотой и в венце терновом,
В сладостном нектаре жизни и ее горьком вине.
Все бытие она исследует ради непознанного блаженства,
Зондирует переживание каждое ради новых и необычных вещей.
Жизнь приносит в дни земного творения
Язык славы из более ярких сфер:
Углубляется в его думы и его Искусство,
Взлетает в великолепии какого-то совершенного слова,
Торжествует в его великих решениях и благородных делах,
Блуждает в его ошибках, рискует на краю пучины,
Взбирается в его восхождениях, в его падении погрязает.
Ангелы и демоны – невесты в его покоях,
Собственники и конкуренты за человеческое сердце.
Для того, кто наслаждается космической сценой
Его величие и его малость – равны,
Его великодушие и низость лишь оттенки,
Брошены на некий нейтральный фон богов:
Он восхищается мастерством Художника, который все это замыслил.
Но эта опасная игра не длится вечно:
За земными пределами, что предназначены для освобождения земли,
Мудрость и радость готовят свой венец совершенный;
Истина сверхчеловека взывает к мыслящему человеку.
Наконец душа обращается к вечным вещам,
Она плачет в каждой святыне ради объятий Бога.
Тогда разыгрывается венчающая Мистерия,
Тогда достигается долгожданное чудо.
Бессмертное Блаженство свои вездесущие, небесные глаза
Открывает на звезды, двигает своими могучими частями;
Время трепещет от сапфических строк ее песни любовной,
И заполняется Пространство блаженством белым.
Затем, оставляя человеческое сердце горю своему,
Отказавшись от речи и от сфер, определенных именем,
Сквозь мерцающую даль неба бессловесных дум,
Сквозь обнаженные, свободные от мысли небеса абсолютного видения,
Она взбиралась к вершинам, где нерожденная Идея,
Помнящая будущее, которому быть предстоит,
Смотрит вниз, на работы трудящейся Силы,
Незыблемая над миром, что сама создала,
В безбрежном золотистом смехе Солнца Истины.
Подобно дивной птице над морем неподвижным,
Застыл крылатый пламень творческой радости
Спокойной глубиной покоя Вечного.
Такова была цель, это – высший Закон,
Задача предопределенная Природе, когда пропитавшись красотой,
В смутных, таинственных водах бессознательного сна,
Из Пустоты это великое творение восстало, —
Для этого Дух вошел в Бездну
И наделил своей силой Материи не ведающую мощь,
В нагом собрании Ночи – к соборному Свету,
В царство смерти возвращая бессмертие.
Мистическое преображение работает неторопливо.
Вся наша земля начинается из грязи и заканчивается в небесах,
И Любовь, которая когда-то была животным желанием,
Затем сумасшествием сладким в восторженном сердце,
Дружбой горячей в счастливом уме,
Становится пространством обширного, духовного устремления.
Душа одинокая страстно желает Единственного,
То сердце, которое любило человека, вибрирует любовью Бога,
Тело – его покои и его святыня.
Тогда наше существо спасено от разобщенности;
И все становится самим собой, вновь ощущается в Боге:
Возлюбленный, прислонившись к двери своего монастыря
Собирает целый мир в своей единственной груди.
Тогда рухнет дело Ночи и Смерти:
Когда завоевано единство, когда оставлена борьба,
И познано все и объято Любовью,
Кто повернет назад – к неведению и боли?
«О Смерть, внутри я торжествую над тобой;
Не трепещу я более от атаки горя;
Могучее спокойствие установилось глубоко внутри
И овладело моим телом и чувствами:
Оно берет горе мира и преобразует в силу,
Оно делает радость мира единой с радостью Бога.
Любовь моя вечная восседает на троне Божественного покоя;
Ибо Любовь должна воспарить даже за пределы небес,
И отыскать это тайное, неощутимое значение;
Она должна изменить свои человеческие дороги на божественные пути,
При этом сохраняя свой суверенитет земного блаженства.
О Смерть, не для сладостной остроты сердца моего,
Не для одинокого, счастливого блаженства тела моего,
Я требую от тебя живого Сатьявана,
Но для труда, его и моего, нашего долга священного,
Наши жизни – посланники Бога под звездами;
Они пришли, чтоб находится под тенью смерти,
Притягивая свет Бога к земле ради невежественной расы,
Его любовь – чтобы наполнить пустоту в человеческих сердцах,
Его блаженство – что исцелить несчастье мира.
Ибо Я, женщина, являюсь силой Бога,
Он делегат Вечного в человеке.
Моя воля больше, чем твой закон, о Смерть;
Моя любовь сильнее цепей Судьбы:
Наша любовь – печать небесная Всевышнего.
Я охраняю эту печать от твоих разрывающих рук.
Любовь не должна прекращаться, чтобы жить на земле;
Ибо Любовь – сияющая связь между землей и небесами,
Любовь здесь – это ангел отдаленного Трансцендентного;
Любовь – это залог человеку на Абсолют».
Но женщине бог — Смерть ответил
С иронической усмешкой в голосе,
Смущая надежду в трудах далеких звезд:
«Даже так люди обманывают Истину великолепными мыслями.
Так ты нанимаешь шарлатана славного – Ум,
Чтобы соткать из его тонкой газовой ткани атмосферу Идеала,
Прекрасные убранства для твоего нагого тела желаний,
И облачиться в жадную страсть для сердца твоего,
Не окрашивай ткань жизни магическими красками:
Лучше сделай свою мысль зеркалом прямым и точным,
Отражающим Материю и смертность,
И узнай свою душу как продукт плоти,
Мнимая самость в сконструированном мире.
Твои речи – великий шепот в мистическом сне.
Ибо как может в грязном, человеческом сердце обитать
Безупречное величие твоего Бога, выстроенное из грез,
Или кто может узреть лик и форму божественного
В нагом, двуногом черве, тобой называемом человеком?
О человеческий лик, сними умом нарисованные маски:
Будь животным, червем, как предназначила тебе Природа,
Прими свое рождение напрасное, свою ограниченную жизнь.
Ибо истина нага, подобно камню и сурова как смерть;
Нага в своей скудности, сурова от трудности жизни».
Но Савитри ответила ужасному Богу:
«Да, Я человек. И еще человек осуществится через меня,
Ибо в человечестве ждет своего часа Бог,
Попрать тебя, чтобы достичь высот бессмертных,
Превзойти горе и боль, судьбу и смерть.
Да, моя человечность – маска Бога:
Он обитает во мне, как тот, кто движет моими делами,
Вращая великое колесо космических работ.
Я – его света тело живое,
Я – мыслящий инструмент его силы,
Я воплощенная Мудрость в земной груди,
Я – его побеждающая и не убиваемая воля.
Бессмертный Дух во мне начертал свои формы;
Во мне есть Безымянный и тайное Имя».
Смерть из скептической Тьмы послала свой крик:
«О жрица в доме Воображения,
Сначала склони неизменные, застывшие законы Природы
И сделай это невозможное своей ежедневной работой.
Как сможешь ты принудить сочетаться двух вечных врагов?
Непримиримые в своих объятиях,
Они сводят на нет величие своих чистых экстримов;
В несчастном браке калечат свою скованную силу.
Как твоя воля может сделать едиными правду и ложь?
Где Материя является всем, там Дух – только греза:
И если все есть Дух, Материя – ложь,
И кто был тот лжец, что выковал этот мир поддельный?
Реальность с нереальным не может сочетаться.
Тот, кто хотел бы обратиться к Богу, должен мир оставить;
Тот, кто хотел бы жить в Духе, должен отказаться от жизни;
Тот, кто встретил «Я», отрекается от себя.
Странники миллионами маршрутов ума,
Которые прошли сквозь Существование до его конца,
Мудрецы, исследующие просторы мира – океана,
Нашли единственную безопасную гавань затухания,
Только две двери у человека к побегу,
Смерть его тела – врата Материи к покою,
Смерть души – его последнее счастье.
Во мне все принимает прибежище, ибо Я, Смерть, Я Бог».
Но Савитри ответила могущественной Смерти:
«Мое сердце мудрее, чем Разума мысли,
Мое сердце сильнее, чем оковы твои, О Смерть.
Оно видит и чувствует, это единое Сердце, что бьется во всем,
Оно ощущает солнечные руки высокого Трасцендентного,
Оно видит космический Дух в этой работе;
В этой смутной Ночи, оно лежит наедине с Богом.
Сила моего сердца может вынести горе этой вселенной
И никогда не собьется со своей светящейся тропы,
Этой белой, потрясающей орбиты, пролегающей в божественном покое.
Оно может испить до дна море Всеблаженства
И не утратить никогда чистого касания духа,
Этот покой, который размышляет в глубокой Бесконечности».
Он сказал: «Ты в самом деле так сильно, О Сердце?
О душа, ты настолько свободна? И можешь ли тогда собрать
Блестящие наслаждения с моих придорожных, цветущих ветвей,
И даже не споткнуться в своем нелегком странствии к цели,
Встречать опасное прикосновение мира и никогда не падать?
Яви мне силу и свободу от моих законов».
Но Савитри ответила: «Несомненно, я найду
Среди зелени и шепчущих деревьев Жизни
Удовольствия близкие душе, только они мои после него,
Или мои для него, поскольку наши радости едины.
И если я медлю, Время – наше и Бога,
И если я падаю, разве нет его руки рядом со мною?
Все является планом единым; каждое придорожное действие
Углубляет ответ души и цель приближает».
Смерть, высокомерное Ничто, ответил ей:
«Так покажи свою абсолютную силу мудрым богам,
Земную радость избирая! И для себя востребуй,
И все же от себя и этой грубой маски живи свободной.
Тогда тебе дам я, все, что твоя душа желает,
Все эти краткие радости, которые земля хранит для смертных сердец,
Лишь одно дражайшее желание перевешивает все,
Суровые, запрещающие законы, иронию твоей судьбы.
Моя воля, однажды изъявленная, не изменилась со Временем,
И Сатьяван никогда вновь не станет твоим».
Но Савитри ответила Могуществу неясному:
«Если глаза Тьмы могут на Истину взирать,
Посмотри в мое сердце, и зная, что я есть,
Дай, что ты пожелаешь, или что должен, О Смерть.
Я ничего не требую, лишь Сатьявана одного».
Тишина воцарилась, как сомневающиеся судьбы.
Все такой же презрительный, который уступает в одном,
Смерть склонил свою суверенную голову в холодном согласии:
«Я даю тебе, спасенной от смерти и бедственной судьбы,
Все то, что живой Сатьяван
Желал в своем сердце для Савитри.
Сияющие полдни я даю тебе и тихие зори,
Дочерей, тебе самой подобных сердцем и умом,
Хороших сыновей — героев и не омраченную сладость
Единения с мужем твоим дорогим и правдивым.
И ты соберешь в свой радостный дом
Счастье окруживших тебя вечеров.
Любовь тобою свяжет множество собранных сердец.
Встречные сладости в своих днях ты увидишь,
В нежном служении желанному твоей жизни,
И владычества любовного над всеми твоими любимыми,
Два полюса блаженства сделались одним, О Савитри.
Возвращайся дитя, на землю оставленную тобой».
Но Савитри ответила: «Твои дары я отвергаю.
Земля не может цвести, если я одна вернусь».
Тогда Смерть вновь испустил свой рассерженный крик,
Как распекает лев, свою убегающую жертву:
«Что знаешь ты о земном богатстве и жизни изменчивой,
Ты, кто думает, что если умер один человек, то вся радость должна прекратиться?
Не надейся быть несчастной, пока конец не наступил:
Ибо горе скоро умирает в усталом человеческом сердце;
Вскоре другие гости заполнят пустынные покои.
Росписью мимолетной на праздничном полу,
Начертанной для красоты мгновения была сделана любовь.
Или если ты странник на вечной тропе,
Предметы эти текуче изменяются в его объятиях,
Подобно волнам от пловца в бесконечном море».
Но Савитри ответила неясному богу,
«Отдай мне Сатьявана, моего единственного господина.
Твои мысли пусты для моей души, которую заполняет
Глубокая, вечная истина в вещах преходящих».
Смерть ей отвечал: «Возвращайся и испытай свою душу!
Вскоре ты найдешь умиротворение подобно другим,
Или на щедрой земле обретешь красоту, истину и силу,
И когда ты наполовину забудешь, один из людей
Обовьется собой вокруг твоего сердца, которое нуждается
В неком отвечающем человеческом сердце, у твоей груди;
Ибо какое смертное существо может существовать удовлетворенно в одиночестве?
Тогда в прошлое скользнет Сатьяван,
Воспоминание нежное, оттесненное от тебя
Из-за новой любви и нежных ладоней твоих детей,
Пока не удивишься, любила ли ты вообще?
Такими были задуманы родовые муки земной жизни».
Но Савитри ответила могущественной Смерти:
“О темный, ироничный критик Божественного труда,
Ты насмехаешься над колеблющимся поиском тела и ума,
Над тем, что сердце хранит в пророченный час,
И что бессмертный дух сделает своим.
Мое сердце — то, что почитало, будучи покинутым,
Лик божества, что любовью в себе боготворило;
Я в пламени сгорела, чтобы следовать по его стопам.
И разве мы, не те, кто несет обширное одиночество
Наедине с Богом на холмах восседая?
Зачем ты тщетно борешься со мною, О Смерть,
С умом, освобожденным от всех сумеречных мыслей,
Для которого ясны все тайны богов?
Ибо сейчас я знаю, наконец, без всяких сомнений,
Великие звезды пылают моим непрестанным огнем,
И жизнь и смерть – обое, сделаны его топливом.
Жизнь была всего лишь моей слепой попыткой любить:
Земля видела мою борьбу, а небеса – мою победу;
Все будет постигнуто, превзойдено, там поцелуются
Сбросив вуаль пред свадебным костром
Вечный жених и вечная невеста.
Небеса откроются, наконец нашему надломленному полету,
На носу корабля нашей жизни, который разрывает волны Времени
Ни один сигнальный огонь надежды не сиял напрасно”.
Она говорила; беспредельные части бога
Как будто захваченные тайным экстазом,
В тишине содрогались, как неясное колыхание
Океанских, туманных равнин, отданных во власть Луне.
Затем, словно поднятые ветром внезапным,
Вокруг нее в этом неясном и мерцающем мире,
Сумерки трепетали, подобно рвущейся вуали.
Так, вооруженные речами, сражались великие оппоненты.
Вокруг этих духов в сверкающем тумане,
Полусвет, углубляясь, убегал на крыльях жемчужных,
Как будто стремясь достичь некий идеал далекой Зари.
Ее мысли, обретя контуры, летели сквозь сияющий туман,
Смешиваясь яркой расцветкой с ее покровом и лучами,
И все ее слова, подобно ослепительным драгоценностям были охвачены
Сиянием мистического мира,
Иль в зыбком мареве своих радужных перемен;
Подобно слабеющему эху, проплывающего звука вдалеке.
Все произнесенное, все настроения должны там стать
Недолговечной тканью, сотканной умом,
Чтобы сотворить из дивных перемен прозрачный свой покров;
Она шла молча, решимостью объята,
По туманной траве неясных, нереальных равнин,
Пред ней – плывущая вуаль видений,
Одеяние грез, тянущееся шлейфом под ее стопами.
Но сейчас, сознательное пламя ее духа,
Отступая от сладости бесплодной,
Призвало обратно ее мысль от речи – вовнутрь,
В глубокую комнату, дом медитации.
Ибо лишь там могла обитать твердая истина души:
Нетленная, язык жертвоприношения,
Он пылал, неугасимый в центральном очаге,
Где пылает, ради высокого хозяина и его супруги,
Охраняющий дом и свидетельствующий огонь,
От которого алтари богов зажжены.
Все еще принужденный, скользил вперед неизменный,
Пока был порядок этих миров перевернут:
Вела смертная, а бог и дух подчинялись
И она позади, была лидером этого марша,
И они, впереди, следовали воле ее.
Далее они странствовали по блуждающим путям,
Через сопровождающий их, смутно мерцающий туман.
Но сейчас все быстрее ускользало, словно встревоженное,
Убегая от чистоты ее души.
Небесная птица на драгоценных крыльях ветра,
Словно пылала, объятая разноцветным огнем,
Несомая духами в пещере, украшенной жемчугом,
Сквозь очарованную туманность ее душа продвигалась.
Смерть шла впереди и Сатьяван,
Во тьме, перед Смертью, угасающая звезда.
Свыше был незримый баланс его судьбы.
Конец третьей песни.
Книга десятая.