Так, она была оставлена одна в лесу огромном,
Окруженная неясным, бездумным миром,
С телом мужа на покинутой груди,
Неподвижная, в своем обширном и безмолвном духе
Она не измеряла свою утрату беспомощными мыслями,
Не разрывала слезами мраморные печати боли:
Она не поднялась еще, чтобы встретится лицом к лицу с ужасным богом.
Над телом ею любимом, ее душа склонилась,
В спокойствии великом, без суеты иль голоса,
Как будто умер ее ум вместе с Сатьяваном.
Но все же человеческое сердце, бьющееся в ней,
Осознавало, что его существо все еще близко к ней,
Крепко к себе прижимая безмолвную, безжизненную форму,
Чтобы сберечь хотя бы то единство, что было у них,
И дух удержать внутри этого тела.
Затем внезапно в ней произошла перемена,
Которая в величайшие мгновения нашей жизни
Порой может настигнуть человеческую душу
И ею овладев, направить к светлому истоку.
Вуаль разорвана, мыслителя нет больше:
Лишь дух все ведает и видит.
Тогда спокойная Сила, восседающая над нашими головами,
Становится зрима, непоколебима нашими делами и мыслями,
Это спокойствие несло мира голоса:
Неподвижная, она движет Природой и жизнь наблюдает.
И неизменно формирует далеко идущие цели;
Не затронутая и спокойная среди ошибок и слез,
Неизмеримая над нашими стремящимися волями,
Ее взор контролирует бушующий вихрь вещей.
Он видит союз со Славой, рост духа:
Голос жизни настроился к звукам бесконечным.
Мгновения на великих крыльях молний приходят,
И богоподобные мысли удивляют ум земли.
В величии и напряжении души,
Восстал полумесяц чудесного рождения,
Чей рог мистерии плывет в светлой пустоте.
Словно мысль увлекается в небеса силы и молчания,
И вся эта живущая смертная глина
Охватывается стремительным и огненным потоком
Прикосновений, созданных незримым Дирижером.
Приходит новый взгляд, новые голоса в нас формируют
Тело музыки Богов.
Бессмертные стремления безымянные бросаются вниз
Обширные вибрации ищущей божественности устремляются
И рисуют на могучем поле покоя
Высокий и одинокий экстаз воли.
В ней это было рождено в глубине мгновения.
Сейчас, безграничному взгляду, что воистину видит, открылись
Вещи, закрытые земными веками человеческой мысли,
Тот Дух, который скрыт в Природе воспарил
Из своего светлого гнезда внутри миров:
Подобно обширному огню, взобрался он в небеса ночные.
Так были разорваны узы самозабвения:
Подобно тем, кто смотрит на далекие высоты, она узрела,
Древняя и сильная, как на безветренной вершине,
Над нею, где она трудилась в своем одиноком уме,
Работая уединенно в одинокой башне самости,
Исток всего, который она представляла или возводила,
Силу, излученную в космическое пространство,
Неторопливое воплощение воли эпох,
Звездный фрагмент Истины вечной,
Страстный инструмент неподвижной Силы.
Там было Присутствие, которое заполняло слушающий мир:
Центральное Все приняло ее безграничную жизнь.
Владычество, безмолвие и стремительность,
Над безднами парило Нечто, бывшее ею.
Как в хоровом одеянии неслышимых звуков
Нисходила Сила, оставляя след бесконечных лучей;
Связывая секунды Времени с вечностью,
Неограниченная, она охватывала ее и землю:
Она вошла в ее душу, и она была изменена.
Затем, подобно мысли, наполненной неким великим словом,
Тем могуществом, принявшим символическую форму;
Пространства ее существа трепетали с этим прикосновением,
Она покрыла ее, как крыльями бессмертными;
На ее устах – Истины изгиб невыразимый,
Корона из сияния молний Мудрости,
Вступила в мистический лотос ее головы,
Тысячелепестковый дом силы и света.
Бессмертный лидер ее смертности,
Творец ее трудов и фонтан ее слов,
Для Времени неуязвимый, всемогущий,
Стоял над нею спокойный, неподвижный, безмолвный.
В ней все соединилось с этим часом могучим,
Как будто остаток последний был Смертью убит
Человеческого, что был когда-то ее.
Принимая обширный духовный контроль,
Делая море жизни отражением духовного неба,
В ее земных членах юная божественность
Наполнила небесной мощью ее земную часть.
Превзойдена одержимость болью, разрывающим страхом,
Горе умчалось прочь, ее ум был спокоен,
Пришла свобода от тисков сердечных уз,
Теперь все ее действия исходили из божественного покоя.
Спокойно она положила на почву лесную
Мертвого, который все еще покоился на ее груди,
И решилась отвернуться от мертвого тела;
Теперь одинокая встала она, чтобы встретить ужасного бога.
Тот дух, более могучий обратил свой повелевающий взор
На жизнь и на существ, наследуя труд,
Оставленный незавершенным, из-за прерванного прошлого,
Когда еще ум – страстный ученик трудился
И плохо сформированные инструменты топорно двигались.
Теперь были превзойдены убогие, человеческие правила;
Была там суверенная сила, воля, подобная божественной.
На миг она еще замерла неподвижно
И вниз взглянула, на мертвого человек у стоп своих;
Затем подобно дереву, распрямившемуся от ветра,
Она подняла свою благородную голову; перед ее взором
Стояло нечто – неземное, мрачное, величественное,
Безграничное отрицание всего сущего,
Которое несло ужас и изумление в облике.
В своих ужасающих глазах мрачная Форма
Несла сожаление разрушающих богов;
Печальная ирония кривила те ужасные губы.
Что произносят роковое слово. Вечная Ночь
В грозной красоте бессмертного лика,
Сострадательно восставала, принимая все живое
Навеки в свое бездонное сердце, прибежище
Созданий от из мук и боли мира.
Его облик был воплощенным Ничто, его члены
Были монументами преходящего и под бровями
Неутомимые и спокойные веки, подобные божественным,
Наблюдали безмолвно змею извивающуюся, жизнь.
Их неподвижный, безвременный, обширный, неизменный взор
Видел, как проходят бесплодные циклы,
Пережил исчезновение бесчисленных звезд
И приют находили пока тех же самых, неизменных орбит.
Двое противостояли друг другу своими глазами,
Женщина и бог вселенский: вокруг нее
Нагромождая свое пустое, невыносимое одиночество
На ее могучую душу, оставшуюся без спутника,
Много нечеловеческих одиночеств к ней близко подошло,
Пустые вечности, запрещающие надежду
На нее положили свой огромный и безжизненный взгляд,
И в ее ушах, заглушая негромкие звуки земные,
Печальный и угрожающий голос вознесся,
Который казался целым миром враждебным. Он крикнул: «Отпусти.
Страсть свою и успокойся. О раб
Природы, изменчивый инструмент Закона неизменного,
Который тщетно корчится, бунтует против моего ярма,
Своей стихийной хваткой; поплачь и забудь.
Похорони свою страсть в этой живой могиле.
Сейчас оставь покинутое одеяние некогда любимого духа:
И ступай одна обратно в свою тщетную жизнь на земле».
Он умолк, она не двигалась, и он вновь заговорил,
Свой тон понижая до человеческих вибраций – струн, —
Но все еще стоял ужасный крик за невыразимыми звуками,
Отзывались эхом всей печали и бессмертного презрения,
Стонал подобно волнам голода, далеко разбегающихся.
«Неужели ты навечно сохранишь свою страстную хватку.
Ты сама обреченное на уход создание подобное ему,
Отказываешь его душе в покое смерти и отдыхе тихом?
Свои объятия отпусти; это тело принадлежит земле и тебе,
А дух его теперь принадлежит более великой силе.
Женщина твой муж страдает». Савитри
Отозвала силу сердца своего, все еще обнимавшую тело его,
Где оно лежало, оставленное на мягкой траве, с колен ее,
Где оно покоилось, как зачастую прежде во сне,
Когда она вставала с ложа своего в белом рассвете,
Призванная своими ежедневными заботами: так и теперь, как если бы ее позвали,
Она встала и собралась в силе единой,
Подобно тому, кто свое одеяние откинул для бега,
И ожидает сигнала, неподвижно устремленный.
Она пути не знала: ее дух свыше,
На вершине своей скрытой тайной формы
Подобно тому, кто часовым поставлен на горном гребне,
Великолепие с огненными стопами, могучекрылое,
Смотрело в пламенном молчании, со своей душой безмолвной,
Подобно спокойному парусу на безветренном море.
Белое, бесстрастное оно держалось, якорная мощь,
Ожидая, что гребень отдаленного импульса вынесет
Из вечных глубин и волну свою бросит.
Затем Смерть, царь беспредельный, склонился вниз, как склоняется
Ночь над утомленными равнинами, когда закат тускнеет,
И угасающий блеск прерывается стеной горизонта,
Но сумерки еще не стали таинственными благодаря Луне.
Неясное и грозное божество восстало прямо,
После краткого погружения в соприкосновении с землей,
И, подобно сну, что пробуждается во сне,
Оставив скудную форму мертвой глины,
Другой, светящийся Сатьяван поднялся,
Возносясь прямо с земли распростертой,
Подобно тому, кто перешагнул незримые границы мира,
Возникнув на краю невидимых миров.
В свете земного дня стояло безмолвное чудо,
Между женщиной смертной и богом.
Казалось он, пришел как некто ушедший,
Неся с собой свет формы небесной,
Великолепно чуждый этой смертной атмосфере.
Ум искал вещи, так долго любимые, и отступал обратно, сбитый с толку,
Из-за оттенков незнакомых, и все же вглядывался, желая страстно
Сияния сладостное формы, неудовлетворенный,
Не слишком доверяя этим ярким намекам небес;
Так чужд сверкающий призрак объятиям земным,
Желающим земных творений теплых,
Взращенных в пылу материальных солнц,
Чувства тщетно ловили чудесную тень:
Пока лишь дух знал духа,
И сердце прозревало прежнее, возлюбленное сердце, хотя и измененное,
Он стоял меж двух реальностей, не колеблясь,
Но утвержденный в спокойном, стойком ожидании,
Подобно тому, кто зрения лишенный, к команде прислушивается.
Так, они были неподвижны на этом поле земном,
Силы не земные, хотя одна в человеческой плоти.
И на каждой стороне боролись два духа;
Молчание сражалось с молчанием, необъятное с необъятным.
Но теперь был ощутим импульс Пути.
Идущий от Молчания, которое поддерживает звезды,
Чтобы коснуться границ видимого мира.
Светящийся, он двигался прочь; позади него Смерть,
Шел медленно, беззвучным шагом, казалось
В созданных грезой полях скользит темный пастух,
За странником, отбившимся от его стад безголосых,
И Савитри шла за вечной Смертью,
Шаг ее смертный был равен шагам этого бога.
Без слов она следовала за стопами любимого,
Ступая своей человеческой стопой, где он прошел,
В опасные молчания запредельного.
Сначала в слепом давлении лесов она продвигалась,
Странными, нечеловеческими шагами на почве,
Как будто странствуя по незримой дороге.
Вокруг нее на зеленой, воплощенной земле,
Мерцающий занавес лесов ее шаги окружал;
Это препятствие густое, пышное ветвей
Осаждало ее тело, проходящее сквозь него
В богатом царстве ощутимых шепотов,
И вся красота шелестящая листьев
Волновалась вокруг нее, подобно одеянию изумрудному.
Но все больше и больше это становилось чуждым звуком,
И ее прежнее, близкое тело казалось ей
Бременем, которое ее существо несло едва ощущая.
Сама она жила далеко, в какой-то вознесенной сцене,
Где для видения, захваченного трансом преследования,
Единственными присутствиями в высокой, без пространственной грезе,
Светящийся дух тихо скользил,
И великая, неясная тень позади странствовала.
Все еще влюбленная толпа ищущих рук
Упрашивала нежно своими старыми желаниями,
Ее чувства ощущали близость земли и мягкий воздух
Охватывал их, и в бескрайних ветвях узнавалась
Неуверенная поступь ослабевшего ветра:
Она ощущала ароматы неясные, далекие, зовущие прикосновения;
Голос дикой птицы и шум ее крыльев раздавался,
Как будто вздох из какого-то позабытого мира.
Земля стояла поодаль, и все же близко: вокруг нее она сплетала
Свою сладость и зелень, и восторг,
Свою блестящую мягкость живых и любимых оттенков,
Солнечный свет, достигающий золотого полдня,
И голубые небеса и ласковую почву.
Древняя мать предлагала своему ребенку,
Свой простой мир родных и знакомых вещей.
Но теперь, как будто тела чувственная власть,
Сдерживающее божество на ее более великой дороге,
Освободила духу тот более великий путь.
Пересекая некую границу неощутимого барьера,
Тот бог спокойный стал могучим и далеким,
В иных пространствах, и душа любимая
Утратила к жизни ее согласную близость.
В глубокую и незнакомую атмосферу,
Чудовищную, безветренную, без звука иль движения,
Они казалось, уходили вдаль, увлекаемые некой обширной
Отдаленной белизной, из-под теплой опеки земли,
И от нее становились далекими: сейчас, сейчас они скроются, уйдут.
Тогда, пламенея из гнезда своего тела, встревоженная,
Ее неистовый дух воспарил за Сатьяваном.
Среди скал крутых, объятых небесами,
Так в ужасе и божественной ярости
Из своего орлиного гнезда, устремившись против восходящей смерти,
Негодуя на это ползущее острие из стали,
Выводку ее угрожающее, орлица свирепая,
Сорвалась с мощью и криком,
Подобно массе, окрыленной золотого огня.
Так, несомая пламенным порывом духа
Она пересекла границы разделяющего чувства;
Подобно ненужным оболочкам, глухо спадающим вниз,
Ее смертные части отступили из ее души.
Мгновения тайного сна тела,
Ее транс не знал ни солнца, ни земли, ни мира;
Мысль, время и смерть отсутствовали в ее понимании:
Она не знала себя, была забыта Савитри.
Все было неистовым океаном воли,
Где в безмерной заботе жил пленник,
Обладаемый в высшей тождественности,
Ее цель, наслаждение, исток, единственный Сатьяван.
Ее суверен, заключенный в сердцевину ее существа.
Он там пульсировал подобно мистическому сердцу – она сама,
Но все-таки отличный, возлюбленный, объятый и укрытый,
Сокровище, спасенное от разрушения пространства.
Вокруг него безымянная, бесконечная она вздымалась.
Ее дух, осуществленный в его духе обогащенный всем Временем,
Как будто найден был момент Любви бессмертный,
Жемчужина внутри белой раковины вечности.
Затем из поглощающего моря транса,
Ее ум восстал, пропитанный светом, переливаясь оттенками
Видения и пробудившись ко Времени вновь,
Вернулся, чтобы придать очертания вещам,
И жить в пределах знакомых и зримых.
Эти трое пока продвигались в ее душе – сцене.
Шагая словно сквозь фрагменты сна,
Она казалась странствующей, видимой формой,
Представленная другими мыслителями подобными ей,
Или воображенная в их одиноком сне.
Неуловимые, нереальные, но все знакомые, старинные,
Подобные расселинам невещественной памяти,
Сцены, проходящие часто, но обжитые, проплывали
Мимо нее, безразличные к позабытым целям.
В безмолвных областях они были странниками,
Одинокими в новом мире, где не было душ,
Лишь настроения живые: затихшая, странная и чудная
Страна была вокруг них, чужие, отдаленные небеса над ними,
Неясные пространства, где обитали видимости – грезы вещей,
Внутри себя, со своей единственной, неизменной идеей.
Таинственными были травы, таинственны равнины без деревьев;
И жуткая бежала дорога, которая подобно спешащему страху,
Направлялась к тому, чего более всего ужасается, следовала
Призрачная, между колоннами сознающих камней,
Высоких и мрачных, врата размышляющие, чьи каменные мысли
Теряли свой огромный смысл по ту сторону, в гигантской ночи.
Загадка скульптурного сна Бессознания,
Символы приближения к древней тьме,
И монументы ее титанического царства,
Открывающие бездны, подобно немым, ужасающим пастям,
Что ожидают странника на заколдованном пути,
Привлеченного в мистерию, что убивает,
Они взирали на ее дорогу, спокойные и жесткие;
Они стояли на страже немой Необходимости,
Безмолвные головы бодрствующего и угрюмого мрака,
Высеченная морда неясного, чудовищного мира.
Затем, этой холодной, иссушающей, тяжелой линии достигли,
Где стопы его коснулись края призрачных пределов,
Обернувшись, скованный Сатьяван
Взглянул, обернувшись на Савитри своими прекрасными глазами.
Но Смерти подгоняющей раздался пронизывающий бездну крик:
«О смертная, возвращайся обратно к своему преходящему роду;
Не домогайся Смерть сопровождать к ее дому,
Как если бы дыхание твое могло бы жить там, где Время должно умереть.
Не думай, что твоя страсть, рожденная умом – сила небесная,
Может вознести твой дух из этого земного основания,
И, вырвавшись из материальной клетки
Установит твои стопы грезы в беспочвенное Ничто,
И сможет пронести тебя через бездорожную бесконечность.
Лишь в человеческих границах человек безопасно живет.
Не уповая на нереальных Владык Времени,
Полагая бессмертным этот свой образ,
Который они воздвигли на зыбкой почве Грезы.
Не позволяй богине ужасной побуждать твою душу,
Чтобы распространить свое неистовое вторжение в миры,
Где это будет разрушено, подобно беспомощной мысли.
Узнай же в жизни холодные, пограничные камни надежд твоих,
Напрасно ты вооружилась заимствованной мощью идеалов,
Не дерзай переступать пределы человека и отмеренную силу:
Невежественный и запинающийся, заключенный в тесных границах,
Он себя коронует пародийным господином мира,
Природу мучая работами Ума.
О спящая, грезящая божественностью,
Пробудись трепеща, среди безразличных молчаний
В которых затихают слабые струны твоего существа.
Недолговечные создания, пена печальная Времени,
Ваша преходящая любовь не свяжет вечных богов».
Ужасный голос отступил в согласной тишине,
Которая, казалось, сомкнулась над ним, обширная, напряженная,
Бессловесная санкция из челюстей Ночи.
Женщина не ответила. Ее высокая, обнаженная душа,
Снявшая пояс смертности,
Восставшая против назначенной судьбы и колеи закона,
В своей чистой воле первозданной силы,
Спокойная, подобно статуе на своем пьедестале,
Одна в тишине и пространствам открытая,
Против могущества безмолвных пучин, громоздящихся впереди,
Колонной, стрелой огня и света она вознеслась.
Конец первой песни, книги девятой.