Тем временем, отозванный в мысли тайные поля,
Ее ум двигался в много образном прошлом,
То снова жил и видел свой конец грядущий:
И умирая, жил нетленный в ней;
Преходящий и исчезающий от преходящих глаз,
Незримый, судьбоносный призрак самого себя,
Он будущее нес в своей груди фантомной.
По убегающему вдаль следу мимолетного события
Потока возвращенного, настойчивых часов,
И на берегу таинственного потока,
Населенного любимыми формами, невидимыми ныне,
И тонкими образами вещей что были,
Ее свидетельствующий дух стоял, обозревая Время.
Все то, о чем она хотя бы однажды мечтала, грезила, была,
Пред нею пролетело, орлиными крыльями в пространстве памяти небесном,
Подобно утренней заре, внутри нее, пылавшей множеством оттенков,
Ее главный возвышенный путь и сладкие окольные тропы,
Нанесены на карту, солнечно ясного, записывающего взора,
Из детский дней ее сияющей страны,
Голубых гор юности парящей,
Тех райских рощ и Любви павлиньих крыльев.
К радости, схваченной молчаливой тенью роковой,
В последнем повороте, где небеса соперничали с адом.
Двенадцать страстных месяцев вели ее ко дню судьбы.
Абсолютная, сверхъестественная тьма падает
На человека иногда, в час приближения к Богу:
Наступает время, когда все средства Природы терпят поражение;
И силой извлеченный из оболочки защитной Тамаса,
Он брошен обратно к своим нагим первобытным нуждам,
И в конце концов вынужден сбросить все с поверхности души
И стать существом внутри, лишенным всех покровов:
Для Савитри этот час пробил:
Она достигла той точки, где жизнь должна напрасной стать,
Или, в ней нерожденное должно пробудиться,
Она должна отвергнуть предначертанное телу своему.
Ибо лишь вневременная сила нерожденного духа
Может поднять ярмо, навязанное рождением во Времени.
Лишь то «Я», что строит ту фигуру самости,
Может сменить застывшую очередь,
Что соединяет изменчивые имена и те бесчисленные жизни,
И новых забывчивых личностей,
Что притаились тихо в наших сознательных действиях,
Тот след из старых, позабытых дел и мыслей,
Наследство наших погребенных «я» отвергнуть,
Обременительный груз для наших исчезающих форм,
Принятых слепо телом и душой.
Эпизод из не запомненной повести,
С потерянным началом, с отвергнутым сюжетом и мотивом,
Прожитая однажды история была воплощена
В нашу настоящую судьбу, дитя энергий прошлых.
Эта фиксированность космических секвенций,
Скрепленная скрытыми цепями неизбежности,
Она должна разрушить, сместить силой своей души,
И прошлое, преграду на дороге Бессмертного,
Сровнять с землей и форму обновить своей судьбы.
Беседы Богов изначальных
Встречают на тех границах неведомого,
В споре ее души с Ничто воплощенным,
Она должна сразится в опасном и смутном окружении:
Ее существо должно противостоять бесформенной Причине,
Против веса вселенной – ее одинокая самость.
На обнаженном пике, где «Я» наедине с Ничто,
И жизнь смысла не имеет и любви нет места,
Она должна ходатайствовать о своем деле на грани исчезновения,
В пещере – смерти мира отстоять беспомощное воззвание жизни,
Обосновать свое право быть и любить.
Суровая экономика Природа должна измениться;
Она должна получить оправдание от уз своего прошлого,
И старый счет страданий исчерпать,
Стереть из Времени тот длинный, сложный долг,
И рабство тяжкое Кармическим Богам,
Медленное воздание неумолимого Закона,
И глубокую нужду космической боли,
И жертвоприношение суровое и трагические последствия.
Она должна прорвать безвременную преграду,
Проникнуть своей мыслящей глубиной в тишину чудовищную Пустоты,
Взглянуть в те одинокие глаза бессмертной Смерти
И своим духом обнаженным измерить ночь Бесконечности.
Великий и мучительный момент был близок.
Как марш батальона к своей предназначенной судьбе,
Прошли те дни с поступью тяжелой,
Такие долгие, но скоро проходящие, приближающие конец.
Одна, среди множества любимых лиц,
Осознающая среди незнающих, счастливых сердец,
Ее вооруженный дух отсчитывал часы,
Прислушиваясь к предвиденному, потрясающему шагу
В той близкой красоте нечеловеческой, первозданной природы.
Комбатант в молчащем, ужасном реестре,
Не ведающий мир, за мир она встала:
Без его помощи, она внутри себя сохранила Силу;
Там не было свидетеля с земными глазами;
Боги свыше и одинокая Природа внизу,
Были свидетелями той схватки могучей.
Вокруг нее суровые холмы, устремленные вершинами к небу,
И обширный, зеленый шелест глубокомысленных деревьев,
Что непрерывно шептали свои заклинания.
Жизнь, само облаченная в изумительные, цветные покровы
Задрапированная в листьев живой изумруд,
И в закатную пестроту солнечных лучей, и в радость цветов,
Заключенная в одинокую сцену своего предназначения.
Она там выросла в подобие духа своего:
Гений титанических молчаний,
Погружая ее душу в это обширное одиночество,
Он ей показал нагую реальность души,
И сочетал ее с окружением.
То одиночество возвеличило ее человеческие часы,
На фоне того вечного и уникального.
Свободную силу направила необходимость,
Уменьшив тяжкое бремя ограничения человеческих дней,
Под грузом внешних нужд,
К первому, тонкому слою простых животных желаний,
К могучей дикости земли первобытной,
И множеству терпеливых, развесистых деревьев,
И задумчивому сапфиру безмятежного неба
И торжественная тяжесть месяцев медленно проходящих,
Оставили внутри ей место для мыслей и Бога.
Там прожит был пролог ее сияющей драмы.
Место на земле для вечной поступи,
Установилось в уединенном стремлении лесов,
И наблюдаемое на пиках вдохновения,
Проявилось сиянием, открывшееся во Времени,
Где безмолвие слушая, ощущает несказанное слово,
И о часах забыв, следует к горестям и переменам.
Здесь божества нежданное приключение,
Повторяя чудо первого нисхождения,
К восторгу изменило скучное земное окружение,
Пришла Любовь к ней, в тени скрывая Смерть.
Он мог найти в ней совершенную святыню.
С тех пор, как к небесам начался взлет земного существа,
На протяжении долгого испытания расы,
Никогда, столь редкое создание не несло свое копье,
Которое для наших частей предстает пылающим испытанием божества,
Молния высот для наших бездн.
Все в ней указывало на род более благородный.
Земным просторам близкий и сокровенный небесам,
Возвышен и стремителен ее всевидящий, юный дух,
Странствуя через миры великолепия и покоя
Пролетая путями мысли к нерожденным вещам.
Ее пылкая воля в самообладании была неколебима;
Как море белой искренности – ум,
В потоке страсти, ничем не замутненном,
Как в динамичном и мистичном танце,
Жрица, в экстазе непорочном,
Вдохновленная и направляемая Истины открывшим истоком
Двигалась в некой пророческой пещере богов.
Сердце тишины в руках радости,
Населенное изобильными, творческими ритмами,
Тело, подобное иносказанию зари,
Что выглядело нишей для завуалированной божественности,
Иль дверью храма золотого к вещам запредельным.
Бессмертным ритмом звучали ее рожденные во времени шаги;
Ее улыбка, ее взгляд, пробуждали небесные чувства,
Даже в земном веществе, и их интенсивный восторг
Проливался высшей красотой на человеческие жизни.
Обширная самоотдача была ее действием природным;
Великодушие – как небо или океан,
Величием облекали все, что приходило,
И давало чувство возвеличивания мира:
И добрая ее забота, была как ласковая солнце,
А возвышенные чувства, как голубое равновесие небес.
Могла душа парить, подобная орлу,
На крыльях усталых, улетая из мира бурь,
Покоя достигая на памятной груди,
В гавани безопасной, в отдыхе мягком.
Кто-то мог пить жизнь в медово-огненных струях,
Вновь открывая потерянную привычку к счастью,
Почувствовать ее сияющей природы славную ауру,
И восхищаться ее теплом и правлением цвета,
Глубина сострадания, святая тишина,
Внутри себя помогли разблокировать проход к небесам;
Любовь в ней была шире Вселенной,
И целый мир мог укрыться в ее единственном сердце.
То божество неудовлетворенное могло здесь обитать:
Свободное от тюремного воздуха карликовой самости,
Ее настрой мог приютить ее более тонкое дыхание,
Такое, что все вещи мог сделать божественными.
Для каждой бездны у нее был секрет особый света.
Она одновременно была и покоем, и тем словом,
Континентом само проникающего мира,
И бестрепетным океаном девственного огня;
Присущи ей и сила и молчание богов,
В ней он нашел необозримость, подобную своей,
Он вновь открыл в себе эфира тонкое, высокое тепло,
И двигался в ней, как своем собственном доме родном.
В ней он повстречал свою собственную вечность.
До тех пор, печальная черта не пресекала этот луч.
На хрупкой груди этой земли ненадежной,
С тех пор как ее внимания орбита закрепилась в доме дыхания,
В симпатии открывшись более счастливым звездам,
Где жизнь не подвержена печальным переменам,
Памятование красоты игнорировало смертные потребности век,
И дивилось на этот мир хрупких форм,
Нанесенного на строчки холста мерцающего Времени,
Она была неуязвимостью нерожденной Мощи.
Хотя она склонилась, чтобы нести человеческую ношу,
Ее походка все еще хранила черты богов.
Дыхание Земли слишком слабо, чтобы оставить след на том бриллиантовом стекле:
И оно не покрылось пылью нашей смертной атмосферы,
И по-прежнему отражало небес духовное блаженство.
Те, кто жили в ее сиянии, почти увидели
Как ее друг по играм в вечных сферах,
Низошел из своих недосягаемых царств,
В ее притягательном приходе светлого пробуждения,
Была жар-птица белого огня, бесконечного блаженства,
С пылающими крыльями, парящая над днями ее:
Небесного спокойствия шит хранил ребенка-мессию.
Орбитой светоносной, была ее ранняя пора,
Годы прошли, подобные золотым украшениям богов;
Ее юность восседала на троне в счастии спокойном.
Но радость не может бесконечно длиться:
Есть тьма в земных вещах,
Которая не выносить ноту удовлетворения.
Над нею так же распростерлась неизбежности Рука:
То вооруженное Бессмертие несло ловушку Времени.
Имел с ней дело тот, кто встречает великих, несущих бремя,
Назначающий испытание и путь,
Кто выбирает в этом жертвоприношении души,
Падение, смерть и скорбь, как побуждение духа;
Сомнительное божества со своим факелом из боли,
Бездну осветил незаконченного мира,
И звал ее, чтобы заполнить самостью ее ту бездонную пропасть.
Величественный и безжалостный в своем спокойном наблюдении,
Подчеркивающий ужасную стратегию Вечного,
Он трудность измерил мощью,
И бездну углублял, что все должны пройти.
Атакуя ее элементы божественные,
Он сделал ее сердце сродни стремящемуся сердцу человека,
Принудил ее силу следовать по назначенной дороге.
Для этого она приняла смертное дыхание;
Она пришла бороться с Тенью,
И должна предстать перед загадкой рождения человека,
В кратком миге борьбы, в немой ночи Материи.
Надо ль терпеть Невежество и смерть
Или рубить пути к Бессмертию,
Найти иль потерять в богоподобной игре для человека?
Исход ее души был решен выпавшим жребием Судьбы.
Но она была рождена не для того, чтобы страдать и подчиняться;
Вести и спасать было ее славной долей.
Здесь не было ткани земной работы,
Подходящей для использования днями беспечных Сил.
Образ, мерцающий на экране Судьбы,
Полу-оживленный для проходящего шоу,
Иль потерпевший крушение в океане Желания,
И брошенный в вихри игры беспощадной,
Оставленный в потоке Обстоятельств
Создание рожденное склоняться под ярмом,
Имущество и игрушка Времени господ,
Или пешка, чье предназначение сделать
Один лишь ход вперед на неизмеримой доске,
В шахматной игре земной души и Рока, —
Вот такова фигура человека, написанная Временем.
Сознательное основание было здесь, и саморожденная Сила.
В этой загадке тех сумерек Бога,
Этот медленный и странный, нелегкий компромисс
Ограниченной Природы с безграничной Душой,
Где все должно двигаться меж упорядоченным Шансом
И слепой Необходимостью беспечной,
Так высоко огонь духовный не отважился пылать.
Если бы однажды, это встретилось с интенсивностью изначального Пламени,
Ответное прикосновение могло бы потрясти все сотворенные измерения,
Под весом Бесконечного, потонула бы Земля.
Материальный мир – огромная тюрьма:
На каждой дороге стоит страж вооруженный, Закон каменноглазый,
На каждых воротах вышагивают огромные, непонятные стражи.
Серый трибунал Невежества,
Священников Инквизиции Ночи,
На месте судьи восседают, над душой искателя,
И двойственные правила, и Кармические нормы,
Сдерживают Титана в нас и Бога:
Боль, с ее плетью, и удовольствие с серебряной мздой,
Хранят кружащегося Колеса неподвижность.
В оковы схвачен, высоко взобравшийся ум,
На слишком широко распахнутое сердце наложена печать;
И Смерть стоит пред путешествующей, исследующей Жизнью.
Так в безопасности трон Бессознания,
Пока неторопливо кружась проходят витки эпох,
И Животное обозревает из священной ограды,
И Ястреб золотой не может больше небо пересечь.
Но кто-то встал, зажег огонь бескрайний.
Обвиненный темным Властелином, что ненавидит всякое блаженство,
В страшном суде, где жизнь должна платить за радость,
Приговоренная механическим судьей
К поражающему наказанию человеческих надежд,
Она не склонила головы перед непререкаемым декретом,
Беспомощное сердце обнажая к удару судьбы.
Так, рожденная умом, воля в человеке обязана склоняться,
Послушная застарелому уставу,
Без возражений принимает низших богов.
В ней сверхчеловек оставил это семя.
Считая недостойным сложить мечты могучие крылья,
Дух ее не стал цепляться за обычную почву,
Обнаружив, что все золотое содержание жизни украдено,
Смешано с землей, и вычеркнуто из звездного списка,
Или гасить темным отчаянием Богом данный свет.
Привыкнув к вечному и правдивому,
Ее сознательное существо из своих божественных истоков,
Не просило облегчения от мучительной, смертной слабости,
Не пыталось исправить поражение сделкой или компромиссом.
У нее была работа, что должно было исполнить и слово сказать:
Записать ту незавершенную историю своей души,
В мыслях и действиях, записанных в книге Природы,
Она не согласилась закрыть ту светлую страницу,
Отвергая торговлю с вечностью,
Или расписаться в соглашении слабости,
В грубом балансе, в обменнике мира.
Та сила, что трудилась в ней с тех пор, как создана земля,
Внедряла в жизни мировой, великий план,
Преследуя и после смерти бессмертные цели.
Отвергла с отвращением пустых фрустраций роль,
Что обесценивали ее рождение во Времени
Подчиняя правительству обычных фактов,
Иль отдавали ее высокое предназначение на волю мимолетного Случая.
В своей собственной сути, она обнаружила свое высокое прибежище;
Она сопоставила с железным законом свое суверенное право:
Ее единственная воля противостояла космическому порядку.
Остановить колеса Рока это величие поднялось.
Ее могущество взрастало от ударов молний,
Пробудилось от дремы в глубине своего сердца.
Снесло удар Того, кто убивает и спасает.
Пересекая тот ужасный марш, глазам незримый,
Страшный сюжет, которого, никакая воля не силах изменить,
Лицом к лицу она встретилась с механизмом этой вселенной;
И сердце встало на пути направляющих колес:
Его гигантские процессы замерли перед ее умом,
Его суровые условности встретили пламя души.
Внезапно схвачен был магический рычаг,
Что двигает завуалированную, вневременную волю Непостижимого:
Молитва, действие мастерства, идея королевская,
Может связать силу человека с трансцедентальной Силой.
Тогда чудо станет привычным порядком,
Одно могучее деяние сможет изменить ход вещей;
Одинокая мысль станет всемогущей.
Сейчас все выглядит как сложная машинерия Природы;
Как бесконечное рабство материального порядка
И долгая предопределенность жесткой цепи,
Ее окаменевшая привычка подражать Закону,
Искусное устройство ее империи бессознания
Аннулирует пункт о свободной воле человека.
Он так же механизм среди машин;
Поршень мозга извне касается формы мыслей,
Биение сердца штампует типы чувств,
Бесчувственная энергия фабрикует душу.
Иль эта фигура мира проявляет знаки
Связанного Случая, что повторяет свои старые шаги
Вокруг кандального столба Материи.
Случайная серия пустых событий,
Здесь разум придает им иллюзорный смысл,
Или Жизни, инстинктивный, эмпирический поиск,
Иль колоссальный труд пустого и невежественного ума.
Но вот приходит мудрость, и вИдение растет внутри:
Затем Природы инструмент себя как ее короля венчает;
Он ощущает свою свидетельствующую суть и сознательную силу;
И отступив, его душа Свет высший видит.
Господь стоит за этой грубою машиной.
Так правда выгорела в триумфе огня;
Одержана была победа для Бога в человеке,
Свой тайный лик явило божество.
Великая Мать -Мира в ней теперь росла:
Живущий выбор обратил судьбы холодный, мертвый поворот,
Утвердил духовную поступь в обстоятельствах,
Остановил бессмысленное вращение ужасного Колеса,
И остановил немой марш Необходимости.
Пылающий воин с вечных вершин
Наделенный силой взломать те запретные, запечатанные двери,
И поразить из лика Смерти немой абсолют,
Взорвать оковы сознания и Времени.
Конец Второй Песни.