Песнь первая. Предначертанное место встречи Песнь Вторая Песнь третья
Но вот уже были близки предназначенное место и час;
Не ведая о том, она приближалась к своей безымянной цели.
Хотя всеведущее дело Судьбы наряжено
В одеяния слепоты и прихотливого случая,
Поступки наши, это объяснение всеведущей Силы,
Что обитает в принуждающей материи вещей,
И ничего не случается в космической пьесе,
Но только в свое время и в своем предвиденном месте.
Она пришла в пространство мягкой и тонкой атмосферы,
Что казалось святилищем юности и радости,
Высокий мир свободы и зеленого восторга,
Где лето и весна вместе лежат и соревнуются
В праздном и дружеском споре,
За руки взявшись, обсуждали со смехом, кто должен править.
Там предвкушение ударило внезапно широкими крыльями,
Как если бы душа взглянула из лика земли,
И все, что было в ней, ощутило грядущую перемену,
И забывая радости явные и обычные грезы,
Покорная зову Времени, предназначению духа,
Она была вознесена к спокойной и чистой красоте,
Которая жила перед глазами Вечности.
Толпы горных вершин устремились к небу,
Толкая плечо соперника по направлению к небесам, чтобы приблизить,
Вооруженные вожди, линией железной;
Земля распростертая лежала под их каменной стопой.
Внизу, под ними притаилась греза лесов изумрудных,
И сверкающие края, как сон одинокие:
Бледные воды бежали, мерцая подобно нитям жемчужным.
Глубокий вздох, блуждающий среди счастливых листьев;
Веющие прохладой, неторопливые, обремененные наслаждением стопы
Бриза, робели, запинаясь, запутавшись среди цветов.
Живой, неподвижной полоской стоял белый журавль,
Павлин и попугай, украшали почву и дерево,
Мягкий плач голубиный, украшал воздух влюбленный,
И огненно-крылые дикие утки плавали в серебряных заводях.
Земля в уединении лежала со своим великим любовником – Небом,
Не скрытая перед его лазурным глазом.
В роскошном экстазе восторга,
Она своих нот расточала любовную музыку,
Изобилуя страстными образцами своего цветения,
И праздничным буйством своих ароматов и оттенков.
Прыжки и крики, суета были вокруг,
Незаметная поступь ее преследующих вещей,
Шероховатый изумруд ее гривы кентавра,
Сапфир и золото ее тепла и огня.
Волшебница своего внезапного счастья,
Радостная, сердцем чувствующая, беззаботная и божественная,
Жизнь бежала или скрывалась в своих комнатах восхитительных;
А за всем этим царило великое спокойствие Природы.
Там была изначальная тишина, в той груди,
Не потревоженная борьбой птиц и зверей,
Глубокомысленный ремесленник, человек еще не пришел,
Чтобы положить свои руки на счастливые, несознательные вещи,
Там не было ни мысли, ни меры, ни напряженного взгляда усилия,
И жизнь еще не познала этих разногласий с целью.
Могучая мать лежала распростершись беззаботно.
Все следовало ее первоначальному плану удовлетворения;
Побуждаемого всеобщей волей радости,
Деревья цвели в своем зеленом восторге,
И дети первобытные не задумывались о боли.
В конце сурового и гигантского тракта,
Простирался край запутанных глубин и величаво вопрошающих холмов,
Вершины, подобные обнаженной аскезе души,
Вооруженные, удаленные и безысходно великие,
Подобно бесконечностям, которые лежат
За восхищенной улыбкой танцующего Всемогущества.
Густой лесной купол вторгся в небо.
Как будто синегорлый аскет взирал
Из каменной тверди своей горной кельи,
Внимая краткому довольству дней;
Его обширный дух расположился позади.
Могучий ропот великого отступления
Осаждал слух печальным, безграничным зовом,
Подобным душе, уходящей из мира.
Это была сцена, которую двусмысленная Мать,
Выбрала для своего краткого, счастливого часа;
Здесь, в этом уединении, вдалеке от мира,
Она начала свою партию в радости мира и борьбе.
Здесь ей открылись таинственные чертоги,
Скрытые двери красоты и удивления,
Крылья, что шепчут в доме золотом,
Храм сладости и феерический проход.
Странница на печальных дорогах Времени,
Бессмертная под ярмом смерти и судьбы,
Священная жертва от сфер блаженства и боли,
Любовь в первозданном краю Савитри повстречала.
Коней первой песни, книги пятой.
Песнь вторая. Сатьяван
Она запомнила все в этот день судьбоносный,
Дорогу, что не решилась на торжественные глубины,
Но свернула, убегая к человеческим очагам,
Первозданное в своей монотонности мощной,
Утро, подобное блестящему провидцу свыше,
Страсть вершин, что терялась в небесах,
Титанический ропот бесконечных лесов.
Словно радости створка была там,
Окруженная безмолвным намеком и магическим знаком,
На окраине неведомого мира,
Покоилась дуга солнечной ниши;
Кущи странных цветов, словно глаза пристальные нимф,
Выглядывали из своих тайников в открытое пространство,
Ветви, шепчущие постоянству света,
Давали прибежище неясному и сокрытому счастью,
И неторопливый, непостоянный поддувавший с низу бриз,
Бежал подобный вздоху ускользающего счастья,
Над сонными травами, украшенными зеленью и золотом.
Спрятавшиеся в груди уединения лесного,
Среди листвы звучали родные голоса,
Сладкие, подобные увлеченному желанию и незримые,
Отвечающие на тихий и настойчивый зов.
Позади спали немые, изумрудные дали,
Пристанище страстной Природы, завуалированное, отрицающее
Все, кроме своего собственного взгляда потерянного и дикого.
Земля в этом прибежище прекрасном, свободном от забот,
Нашептывала душе песнь силы и покоя.
Единственный путь, устремлялся подобно тонкой стреле
В эту сердцевину жизни великой и тайной
Пронзая ее великую грезу одиночества.
Здесь впервые встретила она, на земле ненадежной,
Единственного, ради которого ее сердце проделало столь дальний путь.
Словно душа, проявленная на фоне Природы,
На миг выступающая из дома грезы,
Созданном пылким дыханием жизни.
Так он возник на окраине леса,
Остановившись меж зеленым рельефом и золотым лучом.
Словно оружие живого Света,
Прямой и высокий, подобно копью Бога,
Его фигура возглавила великолепие утра.
Благородный и чистый, как широкое, мирное небо,
Его лоб был ликом мудрости юной;
И властная краса свободы была в изгибах его членов,
Радость жизни сияла на его открытом лице.
Его взгляд был широким рассветом богов,
Его голова – юного Риши, озаренного светом,
Его тело – было телом возлюбленного и царя.
В великолепии зари его силы,
Сложенный, как подвижная статуя восторга,
Он озарял край лесной страницы.
Из невежественного, желающего труда годов,
Он пришел, покинув шумную драму человека,
Ведомый мудростью противостоящей Судьбы,
Чтобы встретить древнюю Матерь в ее рощах.
Он вырос в ее божественном общении,
Дитя, взлелеянное одиночеством и красотой,
Наследник уединенной мудрости веков,
Брат солнечного света и неба,
Странник, общающийся с глубиной и запредельным.
Знаток Веды, неписанной книги,
Внимательно вчитывающийся в мистическое писание ее форм,
Он улавливал ее священное значение,
Постигал ее необъятное воображение, замкнутое в сферы,
Учился у возвышающих ручьев и леса,
И голосов солнца, пламени и звезд,
И песнями магических певцов на ветвях.
И бессловесному учению четырехногих существ.
Своими уверенными шагами, помогая ее неторопливым, великим рукам,
Он перед ее влиянием склонялся, подобно цветку под дождем,
И, подобный цветку и дереву, естественно рос,
Расширяясь с прикосновением ее формирующих часов.
Ему присуще было мастерство свободных натур,
И их согласие с радостью и просторным покоем;
Соединенный с Единым Духом, обитающим во всем,
Он возлагал к стопам Божества;
Его ум был открыт к ее уму бесконечному,
Его деяния были ритмом, созвучным ее силе изначальной;
Он подчинил свои смертные мысли ее мыслям.
В тот день он отклонился от привычных путей;
Ибо Единственный, тот, кто знает груз каждого мгновения,
Может двигаться во всех наших намерениях или шагах беззаботных,
На его стопы возложил чары предназначения,
И притянул его к краю цветущего леса.
Сначала ее взгляд, вмещавший жизни миллионы форм,
Беспристрастно населявший ее дом-сокровищницу,
Наряду с небом, цветами, холмом и звездой,
Охотнее пребывал в сияющих, гармоничных сценах.
Она видела зелено-золотое дремлющее ложе травы,
Волнующиеся травы под неспешным шагом ветра,
Ветви, захваченные зовом дикой птицы.
К Природе пробудившегося, но еще не уловившего жизнь,
Страстно жаждущего заключенного из Бесконечности,
Бессмертного борца в своем смертном доме,
Эту гордость и власть, страсть стремящегося Бога,
Она узрела в этом образе сокрытого Божества,
Это мыслящий хозяин земного творения,
Это конечный результат звездной красоты,
Но видела лишь как ясные и обычные формы,
В которых дух – искусник не нуждается для своей работы,
И откладывает в затемненные пространства памяти.
Взгляд, поворот, делают выбор в нашей неустойчивой судьбе.
Так, в час, который сконцентрировал все ее существо
Блуждая, не оповещенная медлительным, поверхностным умом,
Разведчиком небрежным под ее покрывающими веками,
Любовалась красотой безразличной и не заботилась о том,
Чтобы пробудить дух тела своего к этому царю.
Так она могла бы пройти мимо, по случайным, не ведающим дорогам,
Упуская зов Неба, теряя жизни цель,
Но бог в это время коснулся ее сознательной души.
Ее взор остановился, уловил – и все изменилось.
Сначала ее ум витал в грезах идеальных,
В тех сокровенных преображениях земных знаков,
Что делают известные вещи намеками незримых сфер.
И увидела в нем гения этого места,
Фигуру символическую, стоящую посреди земной сцены,
Царя жизни, проявленном в воздухе нежном.
Но все же это было лишь мгновенное мечтание;
Ибо внезапно ее сердце взглянуло на него,
Используя взор страстный, с которым мысль не может сравниться,
И ближе познало его, чем свои собственные струны,
В мгновение все поразилось удивлением и пониманием,
Все, что покоилось в бессознательном восторге,
Иль под цветными веками воображения,
Удерживаемое в зеркальном воздухе грез,
Вспыхнуло пламенем, чтобы пересоздать мир,
И в пламени этом она заново родилась.
Мистическое волнение поднялось из ее глубин;
Всколыхнувшись и выпрямившись от беспечного сна,
Жизнь устремилась выглянуть из каждых чувственных ворот:
Мысли – неясные и радостные в лунно-туманном небе,
Чувства, как при рождении вселенной,
Пронеслись сквозь смятение пространства ее груди,
И вторглись толпою богов золотых:
Восходящих к гимну жрецов изумления,
Ее душа распахнула двери навстречу этому новому солнцу.
Алхимия свершилась, пришло преображение;
Предназначенный лик был обработан чарами Хозяина.
В безымянном свете двух приближающихся глаз.
Стремительный судьбоносный поворот ее дней
Явился и простерся к блеску неведомых миров.
Затем, мистическим толчком ее сердце содрогнулось,
Шевельнулось в груди и вскричало, словно птица,
Услышавшая свою пару на соседней ветви.
Стук быстрый копыт прекратился, запнулись гремящие колеса;
Колесница встала, как пойманный ветер.
И Сатьяван выглянул из врат своей души
И ощутил очарование ее мелодичного голоса,
Наполняющего пурпурную ауру его юности, и пережил
Призрачное чудо совершенного лица.
Покоренный медом незнакомого рта, подобного цветку,
Притянутый к духовному пространству, открывшемся вокруг лба,
Он обратился к видению, как море к луне,
И пережил сон красоты и преображения,
Узрел нимб вокруг головы смертной,
И склонился перед новым божеством в вещах.
Его природа само ограниченная разрушилась словно в огне;
Его жизнь была взята в жизнь другого существа.
Великолепные идолы его мозга,
Распростертые ниц пали со своих сияющих высот,
Как от прикосновения новой бесконечности,
Чтобы поклониться божеству выше их самих.
Неизвестная властная сила его к ней притянула.
Изумленный, он шел по золотому газону;
Взгляд встретил близкий взор и слился в зрительном объятии.
Там облик был благородный, величественный и спокойный,
Как будто окруженный сиянием раздумий,
Пядь, арка медитативного света,
Как будто некий тайный нимб, был видим наполовину;
Ее внутреннее зрение, все еще помня, узнало,
Чело, носившее корону всего ее прошлого,
Два глаза – ее постоянные и вечные звезды,
Спутники и властители ее глаз, что к душе ее взывали,
Веки, знакомые на протяжении многих жизней, обширные грани любви.
Он встретил во взгляде ее, взор своего грядущего,
Обещание, огонь и присутствие,
Видел воплощение грез эпохальных,
Мистерию восторга, к которому все стремится
В этом мире краткой смертности,
Ставшей в материальной форме его очень собственной.
Эта фигура золотая, данная ему в объятия.
В своей груди скрывала ключ ко всем его стремлениям,
Чары, чтобы принести блаженство Бессмертного на землю,
Чтоб обручить истину небес с нашими смертными мыслями,
Чтобы поднять сердца земные ближе к солнцу Вечного.
В этих духах великих, здесь ныне воплощенных,
Любовь вниз принесла силу из вечности,
Чтобы из жизни сделать новую, не умирающую основу.
Волной вздымалась его страсть из бездонных глубин;
Метнулись к земле из забытых, далеких высот,
Но сохранила свою природу бесконечности.
На молчаливой груди этой забывчивой земли,
Хотя и кажемся существами незнакомыми при встрече,
Наши жизни друг другу не чужды, соединяемся не как посторонние,
Движимые один к другому силой беспричинной.
Душа распознать может душу ей отвечающую,
Сквозь разделяющее Время, и погруженная в дороги жизни
Закутанная странница, оборачиваясь, обретает вновь
Знакомое великолепие в неведомом лице,
И коснувшись предупреждающем пальцем стремительной любви
Снова трепещет в радости бессмертной,
Одевая смертное тело ради восторга.
Есть Сила внутри, которая знает за пределом наших знаний,
Мы более велики, чем наши мысли,
И иногда земля раскрывает это видение здесь.
Жить, любить – это особенности бесконечных вещей,
Любовь является славой из вечности сфер (в оригинале Love муж род his)
Униженная, искаженная, осмеянная низшими силами,
Что крадут ее имя, облик и восторг,
Она все еще божество, которое может все изменить.
Мистерия пробуждается в нашей несознательной материи,
Рождается блаженство, что может переделать нашу жизнь.
В нас любовь обитает, словно цветок нераскрывшийся,
Дожидаясь стремительного момента души,
Или скитается в зачарованном сне среди вещей и мыслей;
Бог – дитя, в игре он себя ищет,
Во многих сердцах и умах и формах живущих:
Он медлит, ждет знака, который сможет узнать,
И когда знак приходит, пробуждается к голосу слепо,
Прикосновению, взгляду, выражению лица.
Его инструмент – неясный, материальный ум,
Становится небесной интуицией, ныне позабытой,
Он ловит некий знак внешнего очарования,
Чтобы найти путь среди толчеи намеков Природы,
Читает истины небесные в подобии земном,
Желает образ во имя божества,
Предвидит бессмертие формы
И принимает тело как скульптуру души.
Любви благоговение, подобно провидцу мистичному,
Сквозь зримое прозревает незримое,
В земном алфавите находит богоподобный смысл;
Но ум думает при этом: «Храни единственного,
Ради которого, моя пустая жизнь столько ждала,
Вот нежданный властелин моих дней».
Сердце тянется к сердцу, члены взывают отвечающим членам;
Все стремится утвердить единство, которым является все;
Слишком далеко от Божественного, Любовь ищет правду,
И Жизнь слепа, и инструменты лживы,
И Силы здесь трудятся, чтобы унизить.
Пока еще может видение прийти и радость достижима.
Но редкостна та чаша, чтоб подходит для любви нектарного вина,
Как редок сосуд, что может сохранить рождение Бога;
Душа, через тысячи лет, достигшая готовности,
Это форма живая для Нисхождения всевышнего.
Так узнали друг друга, несмотря на столь чуждые формы.
Хотя неведомы зрению, хотя ум и жизнь
Изменились, чтобы вместить новое значение,
Эти тела заключали в себе поток бесчисленных рождений,
И дух для духа остался тем же самым.
Изумленные радостью, которую ждали так долго,
На своих непохожих путях возлюбленные встретились,
Странники по бесконечным равнинам Времени,
Притянутые вместе из странствий, ведомых судьбой,
В одиночестве замкнутой самости их человеческого прошлого,
К быстрому восторгу грез радости грядущей,
И неожиданному дару их очей.
К отрывающему величию взгляда,
Пронизывающая форму, память духа пробудилась в чувстве.
Была разорвана мгла, которая лежала меж двумя жизнями;
Ее сердце открылось, и его обратилось, чтобы найти ее;
Привлеченные как звезда звездой в небесах,
Они друг другу изумлялись и восторгались,
И влечением сплетались в молчаливом взоре.
Мгновение прошло, что было вечности лучом,
Начался час, матрица нового Времени.
Конец второй песни, книги пятой.
Песнь третья. Савитри и Сатьяван.
Из безголосой мистерии прошлого,
В настоящем, не знающем оков забвения
Эти духи встретились на дорогах Времени.
Но в сердце своем тайных самостей,
Сразу же осознали друг друга, предупрежденные
Тем первым зовом восхитительного голоса,
И первым видением предначертанного лица.
Когда существо из глубин своих кричит другому,
Под завесой внешнего чувства,
И слово стремится найти, открывающее сердце,
Страстную речь, раскрывающую нужду души,
Но невежество ума покрывает внутреннее зрение,
Лишь малое прорывается сквозь наши землей сотворенные оковы,
Так они встретились в тот час судьбоносный,
Так полным было распознание в глубинах,
Память, единство ощущались утраченные,
Сатьяван первым заговорил с Савитри:
«О ты, пришедшая ко мне из безмолвия Времени,
Твой голос все же пробудил мое сердце к неведомому блаженству,
И больше чем земля, твоя душа мне говорит,
И больше чем земля, меня твой взор окружает,
Каково твое имя среди сынов человеческих?
Откуда ты пришла, рассветами наполнив дни духа моего,
Ярче чем лето, ярче чем мои цветы,
В границах моей уединенной жизни,
О солнечный свет, воплощенный в деве золотой?
Я знаю, что могущественные боги, являются друзьями земли.
Среди торжеств дня и сумерек
Я долго странствовал с моей душою – пилигримом,
Влекомый чудом знакомых вещей.
Земля не смогла скрыть от меня свои потаенные силы:
Даже двигаясь среди сцены земной,
И обычных поверхностей земных вещей,
Мой взор видел, ее формами не ослепленный;
Божество смотрело на меня из знакомых сцен.
Я был свидетелем на свадебном торжестве зари,
За пылающей завесой неба,
Или состязаясь в радости со ступенями яркого утра
Я шагал вдоль дремотных берегов полудня,
Или пересекал пустошь золотую, залитую светом,
Проходя великими просторами великолепия и огня.
Или встречал Луну, скользящую в изумлении по небесам,
В неопределенном просторе ночи,
Иль звезды шествовали по своим долгим, сторожевым маршрутам,
Пронзая своими остриями бесконечности:
День и сумерки открывали мне скрытые формы;
Ко мне приходили фигуры с тайных берегов,
И счастливые лица смотрели из луча и пламени.
Я слышал странные голоса, пересекающие волны эфира,
Волшебная песня Кентавра волновали мой слух;
Я видел Апсар, купающихся в небесных прудах,
Я видел лесных нимф, смотрящих сквозь листву;
Ветра мне показали своих грохочущих владык,
Я видел принцев Солнца,
Пылающих в домах из света с тысячью колонн.
Так ныне ум мой грезить смог, а сердце – в страхе трепетать,
Что с некого чудесного ложа, вне нашей атмосферы,
Ты восстала в просторное утро богов,
Ты гнала коней из миров Громовержца.
Хотя твоя красота кажется сродни небесам,
Гораздо больше радует мысли мои, знание
Что смертная сладость улыбается твоими губами,
И сердце твое может биться под человеческим взором,
И грудь твоя, вздымаясь, может трепетать от взгляда,
И твой волнующий ответ, способен откликаться голосу земному.
Если ты способна ощущать оспариваемые временем привязанности,
И сможешь довольствоваться простым комфортом вещей земных,
Если взор твой сможет обитать удовлетворенно на земле,
И это небесное воплощение восторга,
Твое тело золотое, что играет с утомлением,
Своей грацией превосходя ношу земную, пока
Хрупкий, сладкий, мимолетный вкус земной пищи
Задерживают тебя и поток стремительный вина,
Спускайся. Путь закончиться странствие твое, снизойди к нам.
Близко обитель отшельническая моего отца,
Скрытая высокими рядами этих молчаливых царей,
Воспеваемых голосами хора в одеяниях красок,
Чьи песнопения повторяют, в нотах записанные
Страстные, цветные письмена ветвей,
И наполняет часы своими мелодичными криками.
Среди приветливого гула множества пчел,
Войди в наше медовой царство лесов;
Позволь мне провести тебя в жизнь изобилия.
Бесхитростна, проста жизнь отшельника лесного;
Но все же украшена она драгоценностями земли.
Дикие ветры бегут – визитеры, среди качающихся вершин,
Спокойными днями, небесного покоя стражи,
Лежащие свыше, на пурпурном одеянии небес,
Смотрят вниз на изобильную тайну и тишь,
И струятся брачные воды, поющие внутри.
Огромные, шепчущие, разнообразные, вокруг
Высокие боги лесные их приняли в объятия,
Час человеческий – гость их пышности вековой.
Восходы, украшенные зеленью и золотом,
Солнечного света и тени, гобеленом на стене,
Претворились в покои для отдыха, тебе подобающие».
Она помедлила немного, словно слушая его голос еще,
Не желая разрушать очарования, затем медленно молвила.
Она отвечала задумчиво, «Я Савитри,
Принцесса Мадры. Кто ты? Какое имя
Музыкой звучащее на земле, символизирует тебя перед людьми?
Какая ветвь королей, наводненная удачливым потоком
Расцвела наконец в счастливом роду?
Почему ты обитаешь в непроходимом лесу,
Вдали от деяний, которых требует твоя славная юность,
В прибежище отшельника и в первобытных раздумьях земли,
Где только со своей свидетельствующей самостью скитаешься,
В нечеловеческом, зеленом одиночестве Природы,
Окруженный огромными безмолвиями?»
И Сатьяван ответил Савитри:
«В те дни, когда еще взгляд его ясно смотрел на жизнь,
Царь Дьюматсена, Шалвой некогда правил,
Всей землей, что от этих вершин,
Провожающих свои дни в изумрудном восторге,
В доверительном разговоре со странствующими ветрами,
Обращенными вспять, к южным небесам,
И склоняющими свои бока над размышляющими холмами.
Ночь живая замкнула пути сильного человека,
Небесные, сияющие боги отозвали свои беспечные дары,
Забрали из глаз пустых свою радость и помогающий луч,
И увели непостоянную богиню прочь от него.
Изгнанник из империи внешнего света,
Потерянный для товарищества видящих людей,
Он пребывает в двойном одиночестве, внутри,
И в священном шелесте лесов.
Я, Сатьяван, сын этого царя, жил
Удовлетворенный, ибо не знал еще тебя,
В моем высоком одиночестве духа,
И в жизненном, огромном шепоте, родственном мне.
Взращенный простором, ученик уединения.
Великая Природа пришла к своему, вновь обретенному ребенку;
Я правил в царстве рода более благородного,
Чем то, что люди строят на почве косной Материи;
Я встретил непосредственность земли первобытной,
Наслаждался близостью Бога – младенца.
В великих, украшенных гобеленами палатах ее государства,
Свободный, я обитал в ее безграничном дворце,
Лелеемый теплой матерью всех нас,
Воспитанный с природными братьями в доме ее.
Я покоился в широких, обнаженных объятиях небес,
Лучезарное благословение солнца касалось моего чела,
В ночи, лунные лучи серебряным экстазом
Меня целовали смутными веками сна. Земные восходы мне принадлежали,
Увлеченный слабым шепотом часов, зеленью одетых,
Я блуждал, затерявшись в лесах, внимая голосу
Ветров и вод, товарищей солнечной радости,
Слушатель речи вселенской:
Мой дух, внутри удовлетворенный, знал
Наше богоподобное право первородства, и изобилие нашей жизни,
Чьи родные владения – земля и небеса.
Пред тем, как Рок привел меня в этот мир изумрудный,
Пробужденный неким предвидящим касанием внутри,
Предчувствие ранее достигло моего ума,
Великое, бессловесное, животное сознание земли,
Теперь так близко стало мне, оставившему прежнюю помпезность,
Чтобы жить в этом бормотании грандиозном, неясном и обширном.
Уже встречал ее я, в грезах духа моего.
Как будто в более глубокую страну души
Перенося образ земли оживленный,
Сквозь внутреннее видение и чувство пробуждение пришло.
Зримые чары преследовали мои детские часы,
Все вещи, уловленные глазом в линиях цветных,
Были увидены заново, через интерпретирующий ум,
Который исследовал форму, чтобы душу уловить.
В раннем детстве ребенок – бог, взял мою руку, которая держала
Двигалась, велась поиском его прикосновения,
Сияющие формы и оттенки, что проплывали перед его взором;
Высвеченные на странице и камне, они говорили человеку.
Посланцы высокой красоты моими близкими были.
Гордость ржущая стремительной жизни, что странствует
Ветрогривая по нашим пастбищам, видящая мое настроение,
Бросала образы стремительные; стаи пятнистых оленей
На фоне вечернего неба, это становилось песней
Вечерней тишины души.
Я уловил неким вечным оком внезапно
Всплеск зимородка над темнеющим прудом;
Неторопливый лебедь, серебром на лазурном озере,
Образ магической белизны, парусом скользил сквозь сон;
Листья, трепещущие в порывах страсти ветра,
Шаловливые бабочки, цветы сознательные воздуха,
И странствующие крылья в голубой бесконечности,
Жили в скрижалях моего внутреннего взора;
Деревья и горы стояли там, подобно мыслям Бога.
Яркие птицы с длинным клювом в своем живом наряде,
Павлин, раскинувший на легком ветру свои луны,
Раскрасил мою память, словно фресками стену.
Я вырезал свое видение из дерева и камня;
Я уловил эхо высшего слова,
И мерял ритм – пульс бесконечности,
И сквозь музыку слышал Голос извечный.
Я ощущал прикосновение скрытое, я слышал зов,
Но не мог обнять тело Бога моего,
Или удержать в ладонях стопы Матери Мира.
В людях встречал я чуждые части Себя,
Что ищут фрагменты и во фрагментах живут:
Каждый жил лишь в себе и для себя одного,
И с остальными соединялся лишь мимолетными узами;
Каждый страстно переживал поверхностные радости и горе,
Но Вечного не видел в своем тайном здании.
Я с Природой беседовал, размышлял с неизменными звездами,
Дозорными огнями Бога, пылающими в невежестве Ночи,
И видел, как на ее могучий лик падал
Пророческий луч от Вечного солнца.
Я сидел с лесными мудрецами в их трансе:
Там проливались пробуждающие потоки алмазного света,
На миг я уловил присутствие Единого во всем.
Но все еще недоставало последней трансцендентной силы,
И все еще Материя спала, лишенная своего Господина.
Дух был спасен, а тело – утрачено и немо,
Пока жило со Смертью и Невежеством древним;
Но ты пришла и непременно все изменится:
Я почувствую Мать Мира в конечностях твоих золотых,
И ее мудрость услышу в твоем священном голосе.
Ребенок Пустоты переродится в Бога,
Моя Материя ускользнет от транса Несознания.
Мое тело, подобно духу моему будет свободно.
Оно избежит Невежества и Смерти».
И Савитри, все еще в раздумье, ответила ему:
«Говори со мной больше, говори еще, о Сатьяван,
Говори о себе, и обо всем, что ты есть внутри;
Я хотела бы тебя узнать настолько, как если бы жили вместе всегда,
В покоях наших душ.
Говори, пока свет не придет в мое сердце,
И ум мой смертный не поймет все то,
Что бессмертное существо во мне ощущает,
Оно знает, что ты – тот, кого дух мой искал,
Среди земных ликов и форм, толпящихся вокруг
Золотых пространств моей жизни».
И Сатьяван, подобно арфе отвечающей на зов
Флейты, настойчивой, зовущей,
Ее вопросам отвечал и проливал к ней поток речи,
Сердца своего многоцветные волны:
«О золотая принцесса, совершенная Савитри,
Я более скажу, чем недостаточные слова могут говорить,
Обо всем, что ты намеревалась спросить, о неведомом,
Обо всем, что молнии – вспышки любви приоткрыли,
В великий час проявления богов.
Даже краткая близость мою жизнь изменила.
Ибо теперь я знаю, что все, чем я жил и чем был,
Двигалось навстречу этому мгновению, моего сердца возрождению;
Я посмотрел назад, на смысл существования своего,
Душа была подготовлена по почве земной для тебя.
Когда-то мои дни были подобны дням других людей:
Делать и думать – было всем, чтоб наслаждаться и дышать;
Таковы были широта и высота надежды смертной:
Но все же наступили проблески самости более глубокой,
Которая живет за пределами Жизни и делает ее своею сценой.
Правда была ощутима, что от ума свою форму скрывает,
Величие, трудящееся ради скрытого финала,
И смутно, сквозь формы земли там виднелось
Нечто, чем жизнь еще не является, но чем стать должна.
Я на ощупь искал Мистерию, с факелом – Мыслью.
Эти проблески освещали словом абстрактным,
Наполовину видимое окружение и странствие шаг за шагом,
Они слагались в карту и систему Самости и Бога.
Я не мог жить истиной, о которой она говорила и думала.
Я обратился, чтобы уловить эту форму в видимых вещах,
Надеясь запечатлеть это правило смертным умом,
Возлагая узкую структуру мирского закона
На свободу Бесконечного,
Жесткий и неподатливый скелет внешней Истины,
Ментальная схема механической Силы
Этот свет выявлял лишь нетронутые покровы мрака.
Он делал изначальную Тайну более мистичной;
Не мог анализировать космическую Вуаль
Или узреть Чудотворца скрытую руку,
И проследить паттерн его магических планов.
Я погрузился во внутренний, видящий Ум,
И тайные законы узнавал и волшебство,
Что превращают Материю в сбитого с толку невольника Ума,
Мистерия не был разрешена, но только более углубилась.
Я пытался намеки найти, в Красоте и в Искусстве,
Но Форма не в силах открыть внутри обитающую Мощь;
Лишь символы свои бросает нам в сердца.
Она вызывала настроения Я, призывала знак
Всей таящейся славы, в чувстве сокрытой:
Я жил в луче, но не предстал пред Солнцем.
Я на мир смотрел и терял Себя.
Когда я находил Себя, Я мир терял,
Терял свои другие самости и тело Бога,
Звено связующее конечно с Бесконечным,
Мост между проявлением внешним и Истиной,
Мистическую цель, ради которой создан мир,
Человеческое ощущение Бессмертия.
Но теперь золотое звено пришло ко мне твоими стопами,
И Солнце Его золотое ко мне воссияло из твоего лица.
Ибо теперь другое царство с тобой приближается,
И ныне божественные голоса мой слух наполняют,
Мир новый, незнакомый, ко мне в твоем взоре плывет,
Подобно звезде приближаясь из неведомых небес;
Крик сфер с тобой приходит и песня
Пылающих богов. Я более насыщенный воздух вдыхаю,
И двигаюсь в огненном шествии мгновений.
Мой ум преображается в восторженного провидца.
Пенный всплеск, странствующий по волнам блаженства,
Он мое сердце изменил и землю изменил вокруг:
Все наполняется с твоим приходом. Воздух, почва, ручей,
Надевают убранство праздничное, чтобы тебе соответствовать,
И солнечный свет твои краски оттеняет,
Из-за перемены во мне, вызванной твоим взглядом.
Подойди ко мне ближе, из своей колесницы света,
Стань на эту зеленую траву землею нашей не пренебрегая.
Ибо здесь пространства тайные для тебя сотворены,
Чьи изумрудные пещеры жаждут укрыть твой облик.
Разве ты не сделаешь это блаженство смертное сферой своей?
Сойди, О счастье, своими лунно-золотыми стопами,
Обогати земные просторы, на которых мы отдыхаем во сне.
О моя сияющая, принцесса красоты, Савитри,
Моим восторгом и своей собственной радостью склоненная,
Войди в мою жизнь, свои покои и святилище свое.
В великом спокойствии, где духи встречаются,
Ведомая моим молчаливым желанием в мои леса,
Пусть склонятся перед тобой смутно шепчущие своды;
Единая с дыханием вечных вещей,
Удары сердца своего приблизь ко мне, пока не наступит
Мгновение, очарованное ароматом цветов,
Когда вспомнятся все нашептывания,
И каждая птица запечатлеет в своем крике».
Его словами привлеченная к дрогнувшим ресницам,
Ее бездонная душа взглянула на него своими глазами;
И срываясь с губ текучими звуками, заговорила.
Это произнесенное одинокое слово сказало все:
«О Сатьяван, я услышала тебя и я знаю;
Я знаю, что ты, и только ты, тот самый».
Затем она сошла со своей высокой, изукрашенной колесницы,
Нисходя с мягкостью и трепетной поспешностью;
Ее уборы многоцветные, блистали в свете,
На мгновение воспарили, над ласкаемой ветром травой,
Смешавшись с мерцанием луча ее тела,
Подобно восхитительному плюмажу садящейся птицы.
Ее сияющие стопы на газоне зеленого золота,
Рассеяли память о странствующих лучах,
И своим легким весом исполнили невысказанные желание земли,
Лелеемое в ней слишком кратким прохождением по почве.
Затем, вспорхнув подобно светлым, блестящим мотылькам, ее руки
Приняли из солнечных объятий лесного края,
Груз его ликов драгоценных, собравшихся в соцветья,
Компаньонов весеннего времени и ветра.
Гирлянда белая укладывалась в форму простую,
Ее быстрые пальцы играли песню цветка,
Движением строф свадебного гимна,
Проникли в ароматы и погрузились в оттенки,
Они смешали знаки цветные своего устремления и создали
Единое цветение чистоты и страсти.
Таинство радости в драгоценных ладонях
Она несла, символ цветочный, подношение своей жизни,
Затем с воздетыми руками, что слегка трепетали
От самой близости, которой ее душа желала,
Этой нежности узы, знак их светлого союза,
Она возложила на грудь, желанную ее любви.
Словно склоняясь пред неким милостивым богом,
Что явился из сияющего тумана величия,
Чтобы наполнить красотой часы почитателя,
Она склонилась и коснулась его стоп руками благоговения;
Она сделала свою жизнь его миром, для поступи его,
И свое тело – покоем для его восторга,
И свое бьющееся сердце – напоминанием блаженства.
Он наклонился к ней и взял в свою собственность,
Их обрученные стремление соединились подобно сложенным надеждам;
Как если бы богатства целого мира внезапно стали его собственностью,
Обвенчанный со всем, чем он был, стал самим собой,
Неисчерпаемая радость стала его уделом,
Он заключил всю Савитри в свои объятия.
Его объятие превратилось в символ
Уединенной близости на протяжении долгих, сокровенных лет,
Первым сладостным результатом восторга грядущего,
Одним кратким, насыщенным мигом всей долгой жизни.
В просторном мгновении встречи двух душ,
Она ощущала свое существо плывущим в нем, как в волнах
Реки, текущей в могучее море.
Когда душа погружается в Бога,
Чтобы жить в Нем вечно, и знать Его радость,
Ее сознание воспринимало его одного,
И вся ее самость отдельная была утрачена в нем.
Как звездное небо окружает землю счастливую,
Закрыл он ее в своем кругу блаженства,
Закрыл в себе мир и ее.
Безграничная изоляция сделала их едиными;
Он чувствовал, как она окутывает его,
И дал ей проникнуть в самую душу,
Словно мир, духом мира заполнился,
Словно смертный пробуждается к Вечности,
Словно конечное открывается Бесконечному.
Так, они на какое-то время затерялись друг в друге,
Затем вернувшись назад, из своего долгого экстатичного транса,
Вошли в самости новые и в новый мир.
Ныне каждый из них частью единства другого,
А мир был сценой их самопознания двойного,
Или широкой рамкой их обвенчанного бытия.
На высоком, пылающем куполе дня,
Судьба связала узел из нитей утреннего ореола,
Когда управление благоприятного часа
Сердечные узы перед солнцем их соединили свадебным огнем,
Союзом вечного Господина и Супруги,
Свершилось вновь на земле в человеческих образах.
В новом акте мировой драмы
Соединенные Двое начали великую эру.
В тишине и шепоте изумрудного мира,
В речитативе священника – ветра священных стихов,
Среди хорала шепчущих листьев,
Две половинки любви соединились и стали единым.
Природное чудо вновь свершилось:
В неизменном, идеальном мире
Один человеческий миг стал вечным.
Затем вниз, по узкой тропке, где встретились их жизни,
Он повел ее и показал ее будущий мир,
Прибежище любви и уголок счастливого уединения.
В конце пути, сквозь зеленый просвет меж деревьями,
Она увидела ряд хижин отшельников,
И впервые взглянула на будущий дом сердца своего,
Соломенную крышу, укрывавшую жизнь Сатьявана.
Украшенную плющом и вьющимися красными цветами,
Это казалось лесное красотою в ее мечтах,
Грезой дремлющей, цвета земли с рассыпанными волосами,
В ее неприкосновенной изумрудной обители мира.
Вокруг этого лес простирался в настроении уединения,
Затерянного в глубинах своей собственной тишины.
Тогда, движимая радостью глубокой, из за которой не могла говорить,
Ее голос слегка дрожал, затронутый глубокой вибрацией,
Ее счастливый голос крикнул Сатьявану:
«Мое сердце останется здесь, в лесном краю
И рядом с этой тростниковой крышей, пока я буду далеко:
Теперь же нет нужды в дальнейших странствиях.
Но я должна спешить назад, в свой отчий дом,
Который вскоре утратит любимые, привычные шаги,
И лелеемый некогда голос, тщетно будет пытаться услышать.
Ибо вскоре я вернуть, и снова никогда
Единство обретенного блаженства не должно быть нарушено,
Или судьбы разлучить нас, пока жизнь еще с нами».
Она вновь взошла на резную колесницу
И под жаром полуденного огня
Менее яркого, чем сияние ее мыслей и грез,
Она спешила, правя быстро, со стремительным сердцем, но все же видела.
В спокойной ясной неподвижности внутреннего взора,
Сквозь роскошную тень леса, пахнущего прохладой,
По тенистым путям, мех могучих, узловатых стволов,
Ступающего к тихой поляне Сатьявана.
Неф деревьев окружал соломенную хижину отшельника –
Новую, сокровенную обитель ее счастья,
Предпочтенную небесам – храм и дом ее души.
Теперь это останется с ней, ее сердца постоянной сценой.
Конец третьей песни, книги пятой.