И наконец, туда пришло безразличное, нагое небо,
Где Тишина прислушивалась к Голосу космическому,
Но не было ответа на миллион призывов;
Души бесконечный вопрос не находил ответа.
Конец внезапный перечеркнул надежды жаждущего,
Глубокий перерыв в могучем покое,
Финишная черта на последней странице мысли,
И край, и пустой бессловесный покой.
Там в паузе замерла восходящая иерархия миров.
Он стоял на широкой арке вершины Пространства,
Наедине с огромным “Я” Ума,
Которое владеет жизнью всей в уголке своих просторов.
Всемогущее, неподвижное и отстраненное,
В мире, что проистекает из него, участия не принимает:
Внимания не обращает на победные фанфары,
И было безразлично к поражениям своим,
Плач горя слышало, и не давало знака;
И падал безучастно взор на добро и зло,
Смотря на разрушение грядущее, не делало движения.
Причина равная вещей, одинокий Провидец
И Хозяин множества своих форм,
Не действовал, но нес все мысли и дела,
Господь, свидетельствующий мириады дел Природы,
Санкционирующий движения ее Силы.
Его ум отражал это обширное созерцание.
Это молчание свидетельствующее – есть тайное основание Мыслителя:
Скрытое в тихих глубинах формируется слово,
Из скрытого безмолвия рождается действие,
В уме, полном голосов, трудящемся мире;
В тайну завернуто зерно, посеянное Вечным,
Покой, мистичное место рождения души.
В высшей, отстраненной и вневременной тишине Бога,
Видящее “Я” и могучая Энергия встретились;
Тишина познала себя, и форму обрела:
Само сотворённое из двойственной силы творение взрастает.
Он жил в спокойной самости, и это жило в нем;
Безмолвные, внимающие, незабвенные глубины,
Эти необъятность и тишина были его собственными;
Единым существом со всем этим он стал, просторным, могучим и свободным.
Как тот, кто строит себе воображаемые сцены,
И самого себя не теряет в том, видит,
Зритель собственной придуманной драмы,
Смотрел на мир и наблюдал его движущие мысли,
С бременем светозарного пророчества в их глазах
Силы со стопами из ветра и огня,
Восставшие из безмолвия в его душе.
Теперь, ему казалось, что он знает все и понимает;
К нему не приходило желание и никакой порыв воли,
Великий, беспокойный искатель свою задачу утратил;
Ни о чем не вопрошал, и не желал ничего.
Он там мог оставаться, Самость и завоеванная Тишина:
Его душа обрела покой, познав космическое Целое.
Затем внезапно лучезарный палец опустился,
На все видимые вещи, осязаемые, слышимые иль ощущаемые,
И показал его уму, что он ничего узнать не может;
Должно быть достижимо то, из чего все знание приходит.
Скептичный Луч разрушил всю эту видимость,
И в самый корень поразил мысли и чувства.
Они выросли во Вселенной Неведения,
Стремясь к сверхсознательному Солнцу,
Играя в дожде и сиянии из райских небес,
Которыми никак не могли завладеть, как бы высоко не стремились,
Или постичь, как бы ни был остр их щуп.
Сомнение разъедало даже значение мышления,
Неверие было наброшено на инструменты Ума;
Всего того, что принимает он за сияющую монету Реальности,
Доказывающий факт, утвержденное заключение, ясная дедукция,
Теория твердая, уверенная значимость,
Проявились как мошенничество в кредитном банке Времени,
Или обесцененными активами в сокровищнице Истины.
Невежество на шатком троне,
Превращенное в фарс случайным господством,
Образ знания, облаченный в сомнительные слова,
Неадекватно яркую мишуру мысленных форм.
Рабочий во тьме, ослепленный полусветом,
То, что оно знало, было образом в разбитом стекле,
Что оно видело, было реальным, но само зрение было искаженным.
Идеи все, в его репертуаре обширном
Были подобны рокоту проходящей тучи,
Что расточает себя в звуке и следа не оставляет.
Хрупкий дом, подвешенный в воздухе ненадежном,
Тонкая, хитроумная паутина, вокруг которой движется оно,
Пока что наброшенная на дерево вселенной,
И снова собирающаяся в себя.
Была только ловушкой, чтобы схватить пищу, насекомое жизни,
Хрупкие, окрыленные мысли, которые порхают в мимолетном свете,
Но умирают, однажды словленные в застывшие формы ума,
Ничтожные цели, но кажутся великими в малом масштабе человека,
Мерцания яркой газовой ткани воображения,
И паутиной оплетенные верования, более не живые.
Магическая хижина построенных убеждений,
Созданная из сверкающей пыли и яркого лунного сияния,
В которой хранит оно свой образ Реальности,
Рухнула обратно в Незнание, из которого поднялась.
Там был лишь отблеск символичных фактов.
Что покрывают тайну, скрытую в их сиянии,
И ложь, основанную на скрытых реальностях,
Которыми они живут, пока не выпадут из Времени.
Наш ум – это дом, населенный призраками убитого прошлого,
Мумифицированными идеями, призраками старых истин,
Спонтанностями Бога связанными веревками формальности,
И упакованными в ухоженные кладовые разума,
Могилу великих, потерянных возможностей,
Иль офис злоупотребления душой и жизнью,
И пустая трата всего того, что человек мастерит из небесных даров,
И все мотовство запасов Природы,
Подмостки для комедии Неведения.
Мир сценой казался, для долгого, эпохального провала:
Врастало все бесплодным, и не осталось ни одной прочной основы.
Атакованный острием убеждающего луча,
Строитель – Разум потерял ее секрет,
В успешном, ловком повороте мысли,
Что делает душу пленником фразы.
Эта высочайшая мудрость была блистательной догадкой,
Это учение мощное о структуре миров –
Лишь мимолетный свет на поверхности бытия.
Там не было ничего, кроме схемы, начертанной чувством,
Заменителя вечных тайн,
План, нацарапанное изображение реальности,
И возвышение архитектора – Слова,
Наложенного на подобие Времени.
Само существование было омрачено сомнением;
Почти казалось лепестком лотоса плывущим
В голом пруду космического Ничто.
Этот великий зритель и творящий ум,
Был лишь представителем полузрения,
Вуалью, повешенной между душой и Светом,
Идолом, но не живущим телом Бога.
Даже недвижный дух, взирающий на свои творения,
Был лишь бледным ликом Непостижимого;
Тень казалась широкой и свидетельствующей Самостью,
Ее освобождение и недвижный покой –
Пустым отвержением бытия от вещей, созданных Временем,
Но не самовидением Вечности.
Там был глубокий покой, но не безымянная Сила:
Нашей сладостной и могущественной Матери не было там,
Которая жизни своих детей прижимает к груди,
Своими объятиями, охватывающими мир.
В бездонном восторге Бесконечного,
Блаженство, что есть великолепное зерно творения,
Или белая страсть Бога – экстаза,
Что смеется во вспышке безграничного сердца Любви.
Дух более великий чем Самость Ума,
Должен ответить на вопрос его души.
Ибо здесь не было нужного ключа и надежной дороги;
Высокие, восходящие тропы прекращались в неведомом;
Артистическое Видение создало Запредельное,
В противостоящих паттернах и конфликтующих оттенках;
Частичный опыт Целое дробил.
Он ввысь глядел, но все было пустым и неподвижным:
Сапфирный небосвод абстрактной Мысли
Ускользал в бесформенную Пустоту.
Он вниз смотрел, но все было безмолвным и темным.
Слышался шум посередине, мысли и молитвы,
Борьба, работа без конца иль паузы;
Невежественные и тщетные поиски возвысили свой голос.
И слухи, и движение, и зов,
Пенящаяся масса, неисчислимый крик
Катился вечно над океанскою волной Жизни,
Вдоль берегов Неведения смертного.
На этой огромной груди неспокойной,
Существа и силы формы, идеи, как волны
Толкались за положение и верховенство,
Вздымались и тонули, и опять поднимались во Времени;
На самом дне бессонной суеты,
Ничто – родитель миров сражающихся,
Творец ужасный – Смерть, мистическая Пустота,
Вечно длящийся, иррациональный крик,
Вечно исключающая высшее Слово,
Неподвижная, отвергающая вопрос и ответ,
Расположенная за голосами и маршем,
Неясная, немая неопределенность Бессознательного.
Два свода – тьмы и света,
Свои пределы противопоставляли путешествию духа;
Двигали, сокрытые в бесконечной Самости,
В мире существ и мгновенных событий,
Где вынуждено все умирать, чтобы жить, и жить – чтобы умереть.
Бессмертность, обновляемая смертностью,
Блуждала в спирали своих действий,
Или кружила в циклах своей мысли,
Но все же была не больше изначальной сути,
И знала не более, чем тогда, когда впервые началась.
Существование было тюрьмой, исчезновение – бегством.
Конец тринадцатой песни.