Сначала от ума, поглощенного своим шумом,
Словно из людного рынка громогласного, удалившись в пещеру,
Она вошла благодаря мгновению внутренней магии.
Затихшая и суровая пустота стала ее сутью:
Ее ум, не посещаемый голосом мысли,
Уставился в пустую глубину немой бесконечности.
Ее высоты отступили, ее глубины закрылись за ней;
Все от нее ушло, ее опустошив.
Но вернувшись назад, к своей самости мысли,
Она вновь была человеческим существом на земле,
Глыбой Материи, домом закрытого зрения,
Умом, принужденным из невежества мыслить,
Жизненной силой, втиснутой в трудовой лагерь,
И материальный мир – в ее ограничивающем поле.
Изумленная, подобно не ведающему, она искала свой путь
Из клубка невежественного прошлого человека,
Что принимал поверхностную личность за душу,
Тогда Голос, что обитает на тайных высотах, сказал:
«Ты ищешь ради человека, не для себя одной.
Только если Бога примет человеческий ум,
И облачится в смертное неведение как в плащ,
И станет тем Карликом с тремя шагами,
Тогда он сможет помочь человеку вырасти в Бога.
Поскольку в человеке скрытно трудится космическое Величие,
И находит мистичные, недостижимые врата,
И открывает золотую дверь Бессмертного.
Человек разумный, следует к Богу человеческим шагом.
Его тьму принимая, ты должна принести ему свет,
Если печаль принимая, ты блаженство должна ему принести.
В теле материи найти свою душу небесно рожденную».
Тогда Савитри вынеслась за стены тела своего
И на миг она вышла за пределы себя,
И взглянула на глубины своего тонкого существа,
И в сердце, подобном бутону лотоса,
Прозрела свою тайную, мистичную душу.
У неясного входа внутренней жизни,
Что отделяет от наших глубин телесный ум,
И от всего, что живет лишь дыханием тела,
Она ударяла и давила в ворота черного дерева.
Живой портал простонал печальными петлями:
Тяжело, с нежеланием, с жалобной инерцией,
Против тирании духовного прикосновения.
Грозный голос прокричал изнутри:
«Назад, земное создание, иначе измученная и растерзанная ты погибнешь».
Ужасный ропот поднялся подобно темному морю;
Змея преддверия поднялась шипя,
Смертоносная стража в капюшонах, с чудовищными кольцами,
Тьмы, сторожевые псы, рычали пасти разинув,
А тролли и гномы, и гоблины смотрели хмурясь,
И дикий рев зверей страхом будоражил кровь,
И шептались угрозы опасным языком.
Ее несокрушимая воля давила на жесткие барьеры:
Ворота распахнулись с протестующим скрипом,
Противостоящие Силы отозвали свою ужасную стражу;
Ее существо вступило во внутренние миры.
В узком проходе, у врат подсознания,
Она с трудом дышала, с болью и стремилась
Найти внутреннюю суть, запечатанную в чувстве.
В плотной массе тонкой Материи,
В полости, заполненной массой слепой силы,
В противостоянии обманывающих отблесков,
Тяжелого барьера невидящего зрения,
Она прорвалась сквозь тело – к душе.
Она пересекла опасную пограничную черту,
Где Жизнь погружается в сумрак подсознания,
Иль пробивается из Материи в хаос ума,
Кишащего элементальными существами,
И трепещущие образы смутной, полу-телесной мысли
И началами незрелыми несдержанной силы.
Сначала была там трудная узость,
Давление неуверенных сил и дрейфующие воли;
Там было все, но ничего на надлежащем месте.
Иногда возникал проход, силой распахивались двери;
Она пересекала пространства сокровенной сути «я»,
И ступала в проходах внутреннего Времени.
Наконец она прорвалась в форму вещей,
Мир ощущения, начало конечного:
Но все еще было непонятно, ничто себя не отыскало.
Там не было души, но только крики жизни.
Ее окружала атмосфера гомона и толчеи.
Орда звуков значению бросала вызов,
Диссонанс столкновения и криков, призывов противоположных,
Толпа видений прорвалась сквозь взгляд,
Смятая последовательность, лишенная логики и строя.
Чувства протискивались сквозь зажатое и обремененное сердце,
И каждое настаивало на своем отдельном, нелогичном пути,
Но не о чем не заботилось, кроме побуждений эго своего.
Объединение без ключа общей воли,
Мысль пристально на мысль смотрела, и к напряженному мозгу тянулась,
Словно стараясь сорвать здравый смысл с места своего,
И бросить этот труп в канаву на обочине жизни;
Так мог бы лежать позабытый в грязи Природы
Покинутый, убитый страж души.
Так сила жизни могла бы сбросить с себя правление ума,
Природа отвергает правительство духа,
И обнаженные, стихийные энергии
Творят из чувства славу радости безграничной,
Великолепие экстатичной анархии,
Пир мощный и безумие совершенного блаженства.
Это был инстинкт чувства души опустошенной,
Или когда душа дремлет лишенная силы,
Но теперь божество жизни просыпается внутри,
И возносит жизнь прикосновением Всевышнего.
Но как придут слава и пламя,
Если ум обратно низвергнут в бездну?
Ибо тело без ума – света не имеет,
Восторга духовного чувства, радости жизни;
Все подсознательным, затемненным становится тогда,
Бессознание ставит свою печать на странице Природы,
Или безумный беспорядок кружит мозг,
Мчащийся вдоль опустошенных дорог Природы,
Хаос беспорядочных импульсов,
В которых нет ни света, ни радости, ни мира.
Состояние это ей сейчас угрожало, она отталкивала это от себя,
Как будто в длинной улице с ухабами,
Гонимая, среди суетящейся, напирающей толпы
Она шла непрерывно час за часом,
Удерживая своей волей бесчувственную свору;
Из-под ужасного давления она вытащила свою волю
И держалась своими мыслями за спасительное Имя;
Затем все стало неподвижным и пустым; она была свободной.
Огромное освобождение пришло, просторное, спокойное пространство.
Пока она продвигалась сквозь пустую тишину,
Из Света обнаженного невидимого солнца,
Пустота, что была счастьем бестелесным,
Блаженный вакуум безымянного покоя.
Но приближался лик более могучей опасности:
Давление телесного ума, род Несознания,
Бесцельной мысли и воли отошло от нее.
Виднелась приближающаяся голова гигантская Жизни,
Неуправляемая ни умом, ни душой, подсознательная, огромная.
Она бросила всю силу в единый порыв,
Она сделала свою силу мощью опасных морей.
В спокойствии своей самости тихой,
В белизне размышлений Пространства,
Наплыв стремительный скорости Жизни,
Ворвался подобно плетям ветров, гонящих толпы волн,
Бегущих по бледному ковру летнего песка;
Она затапливали берега, горой вздымающихся волн.
Чудовищным был ее голос обширный и страстный.
Он взывал к ее внимающему духу, вперед устремляясь,
Требуя подчинения Бога несвязанной цепями Силе.
Глухая сила, призывающая к своему тупому состоянию,
Тысячи голосов в молчаливом Просторе,
Она требовала поддержки сердца, чтоб ухватится за счастье,
Для нужды действия своих – согласия свидетельствующей Души,
Для своей жажды власти – печати ее нейтрального существа.
В широту ее наблюдающей самости,
Она принесла грандиозный порыв Дыхания Жизни;
Этот стремительный поток нес надежды и опасения жизни,
Всей Жизни, Всей Природы голодный, неудовлетворенный крик,
И ту неутолимую жажду, что вся вечность не может заполнить.
Она взывала к возвышенным тайнам души
И волшебству неумирающего огня,
Она обращалась к некому первичному, невыразимому экстазу,
Сокрытого в творческом биении Жизни;
Из нижних, незримых глубин она вырвала
Свое очарование и волшебство беспорядочного блаженства,
В земной свет излила сплетение колдовского обаяния.
И хмельной напиток первобытной радости Природы,
И пламя, и мистерию запретного восторга,
Испитого из бездонного источника мирового либидо,
И медовую сладость отравленного вина вожделения и смерти,
Но грезила о напитке благородном славы божественной жизни,
И ощущала это как золотое жало небесного восторга.
Циклы бесконечности желания,
Та мистика, что сотворила нереализованный мир.
Шире известного, ближе неведомого,
В котором вечно охотятся гончие ума и жизни,
Прельщали глубокий порыв, неудовлетворенный внутри,
Стремится к неосуществленному и вечно далекому,
И сделать эту жизнь на ограниченной земле
Восхождением к вершинам, исчезающим в пустоте,
Она мечтала о том, что никогда не знала,
Хватала то, что никогда еще завоевано не было,
Запечатленную в памяти полей Елисейских,
Очарование, что ускользает от скоропреходящей радости сердца;
Осмелилась затронуть силу, что убивает, радость – что причиняет боль,
Тот образ вещей незавершенный,
И призыв к преобразующему танцу Цирцеи,
И право страсти пребывать в обителях любви.
И неистовство дикого Зверя и веселая игра Красоты и Жизни.
Несла свой крик и импульс противоположных сил,
Свои мгновения прикосновения к светлым планам,
Свои огненные восхождения и попытки устремленные в небо,
Фееричные башни из грез, построенные на ветрах,
И погружения во тьму и бездну,
Мед своей нежности и своей ненависти острое вино,
Изменения Солнца и облаков, смеха и слез,
Свои бездонные ямы опасности и поглощающие бездны,
Свой страх и радость, и экстаз и отчаяние,
Свои волшебства оккультные и линии простые,
И общение великое и возвышающие движения,
Вера в небо и свое сношение с адом.
Эти силы не были затронуты мертвым весом земли,
Они дарили вкус амброзии и жало яда.
Во взгляде Жизни там был пыл,
Что видел небесную лазурь в сером воздухе Ночи:
Те импульсы парили на крыльях страсти, устремляясь к Богу.
Быстроногие мысли Ума парили, проходя возвышенные шеи,
Сияющих великолепием, как радужные гривы,
Ожерельем света чистой интуиции;
Могли имитировать своих стоп пламенный галоп;
Голоса ума подражали вдохновенному напряжению,
Его акценту непогрешимости,
Той скорости и молниеносному прыжку небесному Богов.
Острое лезвие, что разрезает сети сомнения,
Этот меч распознания почти божественным казался.
Но все же это было взято у солнца взаймы;
Те формы, что пришли, не были по рождению небесной природы:
Внутренний голос мог сказать нереальное Слово;
Его мощь абсолютна и опасна –
Могла смешать яд с вином Бога.
На этих высоких сияющих спинах фальшь могла ездить верхом;
Истина с восторгом лежала в объятиях страстных ошибки,
Скользя по течению вниз, в блаженной золоченой барке:
Свой луч она обрамляла великолепной ложью.
Здесь, на дне Жизни, встречаются все противоположности;
Истина всматривается и делает свои работы с повязкой на глазах,
И Невежество здесь Мудрости патрон:
Те бегущие копыта, в своем стремительном энтузиазме
Могут унести в опасную, промежуточную зону,
Где ходит Смерть, облаченная в одеяния бессмертной Жизни.
Или она вступает в долину блуждающего Сияния,
Откуда пленники и жертвы обманчивого Луча,
Души, попавшие в эту область, никогда не могут убежать.
Они агенты, не хозяева, служат желаниям Жизни,
Трудятся вечно в ловушке Времени.
Их тела рождены из некого чрева Отрицания,
Заманивающего дух в мгновения грез,
Затем погибающие, изрыгая бессмертную душу
Из желудка Материи в сточную трубу Нуля.
И все же немногие, не схваченные, не убитые, могут осторожно пройти,
Неся образ Истины в сердце, укрывшись у ее стоп,
Вырвать Знание из покрывающих объятий ошибки,
Путь прорубить через слепые стены самости малой,
Затем путешествовать, для достижения жизни более великой.
Все это протекало мимо нее и казалось видениями,
Словно вокруг высокого и безмолвного острова
Шум вод с далеких, неведомых холмов,
Поглотил эти узкие берега в набегавших волнах
И сотворил голодный мир дикой, белой пены:
Дракон спешащий с миллионами стоп,
Его пена и крик – грохот пьяного гиганта,
Взметая гриву Тьмы в небо Бога,
Он отступал, превращаясь в отдаленный гул.
Затем просторный и спокойный воздух вновь улыбнулся:
Небеса голубые, зеленая земля – спутники из царства Красоты,
Жили, как и прежде, компаньоны в счастье;
И в сердце мира смеялась радость жизни.
Теперь все было спокойным, земля сияла сухая и чистая.
Она во все это не углублялась, и не ныряла в тщетные волны.
Из обширности самости молчаливой
Шум Жизни исчез, ее дух был молчалив и свободен.
Затем, продолжая странствовать сквозь самости обширное безмолвие,
Она вошла в сияющее упорядоченное пространство.
Там Жизнь пребывала, застыв в настороженном покое;
На ее сильном и мятежном сердце цепь лежала.
Прирученная к скромности вымеренного шага,
Она не сохраняла боле свой неистовый порыв и бег;
Она утратила беспечное величие своих размышлений,
И ту изобильную пышность своей царственной силы;
Была обуздана ее могучая роскошь, великолепные растраты,
Протрезвели пирующие ее вакхической игры,
Урезаны растратчики на базаре желаний,
Удержан ее деспотичной волей танец фантазий,
Холодное бесстрастие связало буйство чувств,
Ее жребием стала царственность без свободы;
Суверен на престоле, она своим министрам подчинялась,
Ее слуги, чувства и ум правили ее домом:
Границы ее духа они очертили жесткими линиями,
И охраняя фалангой вооруженных правил
Рассудка, сбалансированная область сохраняла порядок и мир.
Ее воля жила замкнутой в адамантовых стенах закона,
Ее сила была скована цепями, что притворялись украшениями,
Воображение было заключено в крепость,
Ее несдержанный и своевольный фаворит;
Реальности баланс и симметрия разума,
Были установлены в этом месте на страже выстроенных фактов,
Они давали для трона душе, скамью Закона,
А вместо царства – маленький мир из чертежей и правил.
Мудрость эпох высохла до строк схоласта,
Съежилась до схемы в учебной тетради.
Здесь не было свободного всемогущества духа,
Ум школьного учителя завладел обширными пространствами жизни,
Но выбрал для жизни голые, ничтожные комнаты,
Отгородившись от слишком обширных и опасных вселенных,
Свою душу опасаясь потерять в бесконечности.
Даже широкий размах Идеи был урезан
В систему, прикованную к неподвижным колоннам мысли,
Или прибитой к твердому основанию Материи:
Или еще душа была потеряна в своих высотах собственных:
Поклоняясь идеалу высоколобого закона,
Мысль расположила трон на невещественном воздухе,
Пренебрегая плоской тривиальностью земной;
Она отгородила реальность, чтобы жить в своих грезах,
Или все шагало в систематизированную вселенную:
Империя Жизни была усмиренным континентом,
Мысли ее – ряды дисциплинированной армии;
Одетые в униформу, они хранили логику своего фиксированного места,
Согласно приказу обученного центуриона – ума.
И каждая ступала к своему расположению подобно звезде,
Иль шествовала область, зафиксированная в созвездия небес
Иль сохраняла свой феодальный ранг среди равных
В неизменной космической иерархии неба.
Или как благородная дева с целомудренным взором,
Которой возбранялось гулять в общественных местах без вуали,
Она должна передвигаться в закрытых, уединенных палатах,
Ее чувство живет в кельях и на садовых тропинках.
Жизнь была поручена безопасному и ровному пути,
Она не смела искушать великие и трудные высоты,
Или взбираться, чтобы соседствовать с одинокой звездой,
Или обходить опасный край обрыва,
Иль соблазниться опасным смехом пенящихся волн,
Лирика авантюры и любителя опасности,
Или призвать в свою обитель какого-то пылающего бога,
Или покинуть пределы мира – туда, где нет границ.
Встретить пылким сердцем Обожаемого,
Иль мир воспламенить внутренним Огнем.
Эпитет избитый в прозе жизни,
Она должна наполнить красками только дозволенное пространство,
Не вырываться из кабинета идеи,
И не вторгаться в ритмы слишком высокие или широкие.
Даже когда она взмывала в идеальный воздух,
В лазури неба мысленный полет не потерялся:
Он начертал на небесах имитацию цветов
Из дисциплинированной красоты и гармоничного света.
Бодрствующий, гармоничный дух жизнью управлял:
Его дела были инструментом изучающей мысли,
Слишком холодной, чтобы принять огонь и мир воспламенить,
Иль дипломатичными шагами осторожного разума,
Проверяющего смысл к предначертанному концу,
Или на высшем уровне – спокойной Воли план,
Или стратегия некой внутренней Высокой Власти,
Чтобы завоевать тайные сокровища богов,
Иль выиграть ради замаскированного короля некий славный мир,
Не рефлекс спонтанный самости,
Не указатель бытия и его настроений,
Не полет сознательного духа и таинство
Общения жизни с неизменным Всевышним,
Иль его чистое движение на дороге Вечного.
Или же для тела некой высшей Идеи,
Дом был выстроен из кирпичей подогнанных плотно;
Мысль и действие цементировались, создали стену
Из маленьких идеалов, ограничивающих душу.
Даже медитация размышляла на узком сидении;
И поклонение обернулось к исключительному Богу,
К Вселенскому возносило молитвы в часовне,
Двери, которые для вселенной были закрыты;
Иль преклоняло колени бесплотному Имперсональному,
Уму, закрытому для плача и огня любви:
Рациональная религия иссушила сердце.
Планировались гладкие действия по этическим правилам,
Иль устраивалось жертвоприношение холодное и лишенное огня,
Священная Книга покоилась на этом освященном столе,
Завернутая в завязки шелковых интерпретаций:
И кредо запечатало ее духовный смысл.
Была здесь тихая страна застывшего ума,
Здесь жизнь уже не была всем, ни голосом страсти;
Крик чувства погрузился в тишину.
Там не было ни души, ни духа – один лишь ум;
Ум претендовал на то, чтоб духом и душою быть.
Дух видел сам себя как форму ума,
Потеряв себя в славе мыслей,
В свете, что делал невидимым само солнце.
Она вошла в устойчивое и упорядоченное пространство,
Где все было спокойным, и вещи все хранились на своих местах,
И каждый нашел то, что искал, и знал свою цель.
Имело все финальную, окончательную стабильность.
Там некто выступил вперед, кто нес власть
С лицом значительным и владеющий скипетром;
Господство было воплощено в его жесте и тоне;
Его речь была вырезана из мудрости окаменевших традиций,
Его утверждения имели отзвук пророчества.
«Странник или пилигрим внутреннего мира,
Удачлив ты, ибо достиг нашей сияющей атмосферы,
Пылающей высшей завершенностью мысли,
О ищущий дорогу совершенной жизни,
Здесь ты нашел ее; останови свой поиск и в мире живи.
Дом космической достоверности является нашим.
Здесь истина, гармония Бога здесь.
Впиши свое имя в книгу элиты,
Признанной санкцией немногих,
Прими свое место знания, свой пост в уме,
Свидетельство своего положения вытяни из бюро Жизни,
И благодари свою судьбу, что сделала тебя одним из нас.
Все здесь внесено в досье, учтено, и ум может узнать,
Все схемы законов, которым Бог дает пропуск в жизнь.
Это конец и нет запредельного.
Здесь безопасность последней стены,
Здесь – ясность меча Света,
Здесь – победа единственная Истины,
Здесь пылает бриллиант безупречного блаженства.
Живи избранник Неба и Природы».
Но слишком уверенному и довольному мудрецу
Ответила Савитри, бросая в его мир
Взгляд глубокого освобождения, внутренний голос вопрошающего сердца,
Ибо здесь сердце молчало, лишь ясный свет дня
Интеллекта здесь царил, ограничивающий, холодный и четкий.
«Счастливы те, кто в этом хаосе вещей,
В приходящих и уходящих шагах Времени,
Отыскать могут Истину единственную, извечный Закон:
Они живут не затронутые надеждой, сомнениями и страхом.
Счастливы люди, утвержденные в вере,
В этом ненадежном и сомнительном мире,
Иль тот, кто посадил в богатой почве сердца
Одно лишь малое зерно духовной убежденности.
Наисчастливейшие те, кто стоит на вере, как на скале.
Но я должна уйти, оставив завершение поисков,
Истины округленные, неизменные, твердые выводы,
И это гармоничное строение мира – факта,
И это упорядоченное знание видимых вещей.
Я не могу остаться здесь, ибо я ищу свою душу».
Никто ей не ответил в этом ярком, удовлетворенном мире,
Иль только вернулись на свой привычный путь,
Изумленные услышанным вопрошанием в этом воздухе,
Или мысли, что еще могут повернуться к Запредельному.
Но некоторые прошептали, следовавшие из родственных сфер:
Каждый судил высказанные ею мысли исходя из кредо своего.
«Кто это, что не знает, что душа
Это мельчайшая железа или ошибка секреции,
Беспокоящая спокойное правление ума,
Приводящая в беспорядок функцию мозга,
Или жажда, которая ютится в смертном доме Природы,
Или греза, шепчущая в пещерной полости мысли человека,
Которая хотела бы продлить свой несчастливый век,
Иль уцепиться за жизнь в море смерти?»
Но другие думали, «Нет, она ищет свой дух.
Великолепную тень имени Бога,
Бесформенный светильник царства Идеала,
Дух – это Святой Призрак Ума;
Но никто не прикасался к частям его и лика не видел.
Каждая душа – это распятый Сын великого Отца,
Ум – единственный родитель этой души, ее сознательная причина,
Почва, на которой дрожит краткий, преходящий луч,
Ум, творец единственный воспринимаемого мира.
Все то, что здесь есть – это часть нашей собственной самости;
Наши умы создали мир, в котором мы живем».
Другой, с мистичными и неудовлетворенными глазами,
Который любил свою убитую веру и эту смерть оплакивал,
«Остался ли кто-то, кто ищет Запредельное?
Может ли быть найден путь, открыты ворота?»
Так она странствовала, пересекая свою молчаливую самость.
Она пришла к дороге заполненной пылкою толпою,
Которая спешила блестящая, с пылающими стопами, с глазами солнечными,
Стремясь достичь таинственной стены мира,
И пройти сквозь замаскированные двери во внешний ум,
Куда ни свет не приходит, ни звучит мистический голос,
Посланцы наших подсознательный величий,
Призраки из пещеры тайной души.
В неясную духовную дрему они врываются,
Иль проливают обширное чудо на нашу пробуждающуюся самость,
Идеи, что преследуют нас своим сияющим шагом,
Грезы, что намекают о нерожденной Реальности,
Богини удивительные с глубокими глазами, подобным озерам магии,
Сильные боги, с волосами из ветра, несущие арфы надежды,
Великие видения лунных оттенков, скользящие сквозь воздух золотой,
Голова – вдохновение солнечное грезы и части изваянные из звезд,
Эмоции, делающие простое сердце безупречным.
И Савитри смешалась с той славной толпой,
Стремясь к духовному свету, что они несли,
Подобно им желала однажды поспешить, чтобы спасти мир Бога;
Но она обуздала высокие чувства в сердце своем;
Она знала, что сначала она должна найти свою душу.
Лишь тот, кто спас себя, других может спасать.
В противоречивых чувствах она встречала загадочную правду жизни,
Они, несущие свет страдающим людям,
Спешили с нетерпеливым шагом во внешний мир;
Ее взор был обращен к вечному истоку.
Простирая свои руки, чтобы остановить эту толпу, она воскликнула:
«О счастливое собрание светозарных богов,
Откройте, кто знает, дорогу по которой должна я идти:
Ведь, несомненно, тот светлый край – ваш дом,
Чтобы найти место рождения оккультного Огня
И сокровенный дом моей тайной души».
Кто-то ответил, указывая в молчаливую неясность,
На отдаленной окраине сна,
В неком далеком окружении внутреннего мира.
«О Савитри, мы пришли из твоей сокровенной души.
Мы посланники, сокровенные боги,
Что помогают людям в тяжелой и невежественной жизни
Пробудиться к красоте и удивительным вещам,
К ним прикасаясь божественностью и славой;
В зле мы зажигаем бессмертное пламя добра
И держим факел знания на дорогах невежества;
Мы являемся волей твоей и всех людей направляющей к Свету.
О человеческая копия и маска Бога,
Кто ищет божество, в тебе же скрытно хранимое,
И живущее Истиной, что не торопишься познать,
Следуй по извилистому, высокому пути к своему истоку.
Там, в тишине, которой мало кто достиг,
Ты увидишь Огонь, пылающий на голом камне
И пещеру глубокую своей тайной души».
Так, Савитри следуя по великой извилистой дороге,
Прошла до места, где она истончилась до узкой тропы,
Протоптанная лишь израненными стопами редких паломников.
Несколько сияющих форм возникли из глубин неизвестных
И на нее смотрели спокойными, бессмертными глазами.
Там не было ни звука, способного нарушить медитирующую тишь;
Единственно ощущалась тихая близость души.
Конец третьей песни, седьмой книги.