Была все еще ужасная и необитаемая тьма;
Там не было изменения и никакой надежды на нее.
В этом черном сне, который был домом Пустоте,
Поход в Никуда в стране Ничто,
Их несло без цели и намерения;
Мрак вел к худшему мраку, бездна – к бездне еще более пустой,
В неком позитивном, бесцельном Просторе Небытия,
Через бесформенные, глухие и неведомые пустоши.
Бесплодный луч страдающего света,
Сквозь безысходную тьму упорно следовал их шагам,
Подобно воспоминанию о потерянной славе;
Даже когда он рос, казался он там нереальным,
Но все же преследовал громадную реальность холодного Ничто,
Неугасимое, нескончаемое, одинокое, нереальное,
Бледный призрак какой-то вечности мертвой.
Это было так, словно она должна была заплатить сейчас свой долг,
За свою тщетную самонадеянность существовать и думать,
Некой блистающей Майе, что задумала ее душу.
Она должна была заслужить оправдание бесконечными страданиями,
За глубокий, первородный грех, желание быть,
И грех последний, величайший – духовную гордость,
То, что создано из праха, себя с небесами равняет,
Это презрение к червю, извивающемуся в грязи,
Обреченного на эфемерность, рожденному из сна Природы,
Отказ от роли преходящего творения,
Притязание быть бессмертным и божественным.
В этой огромной и тяжелой, обнаженной тьме,
Она искупала все, начиная с самого первого действия, из которого возникла
Ошибка сознания Времени,
Разрыв печати сна Бессознательного,
Изначальный и беспардонный мятеж, который мир разбил
И тишину Ничто,
Что было прежде видимой вселенной,
Явилось в тщете воображенного Пространства,
И жизнь возникла, порождая горе и боль:
Великое отрицание было ликом Реальности,
Запрещающая тщетный процесс Времени:
И когда нет больше мира, нет более творения,
Тогда вмешательство Времени оттуда будет стерто,
Оно пребудет, бестелесное, спасенное от мысли, в покое.
Проклятая в том, что было ее божественным истоком,
Приговоренная жить вечно лишенной блаженства,
Ее бессмертие – ее наказание,
Ее дух, виновник бытия, обречен на скитания,
Вечно двигаясь сквозь вечную Ночь.
Но Майа – это покров Абсолюта;
Сокровенная Истина этот мир сотворила,
Мудрость и самопознание Вечного действуют,
В Уме невежественном и шагах тела.
Бессознательное – это сон Сверхсознания.
Непостижимый Разум,
Изобретает чрезвычайный парадокс творения;
Духовная мысль втиснута в формы Материи,
Незримая, она извергает немую энергию
И чудо творит посредством машины.
Все здесь является таинством противоположностей:
Тьма – это магия самосокрытого Света,
Страдание – трагическая маска тайного восторга,
А смерть – инструмент вечной жизни.
Хотя идет рядом с нами по дороге Жизни,
Неясный свидетель начала тела,
И последний судья бесполезных трудов человека,
Другая есть загадка этого двусмысленного лица:
Смерть есть ступенька, дверь, спотыкающийся шаг,
Который душа должна совершить, что перейти от рождения к рождению,
Мрачное поражение, содержащее в себе победу,
Кнут, чтобы гнать нас по направлению к нашему бессмертному состоянию,
Бессознательный мир – это пространство созданное духом,
Вечная Ночь, это тень Вечного Дня.
Ночь не является ни нашим началом, ни нашим концом;
Она – темная Мать, в чьем чреве мы скрыты,
Оберегает нас от слишком скорого пробуждения в мире боли.
Мы к ней пришли из высшего Света,
Мы светом живем и к Свету идем,
Здесь, в этом месте Тьмы, немой и одинокой,
В сердце вечного Ничто,
Свет ныне побеждал даже тем незначительным лучом:
Его слабое проникновение тревожило слепую и глухую массу;
Почти изменил ее в мерцающую видимость,
Что давала приют фантому золотому Солнца,
Чья орбита стала зрачком глаза Ничто.
Пришел золотой огонь и загорелось сердце Ночи;
Ее сумрачное безмыслие начало грезить;
Несознательное становилось сознательным, Ночи ощущала и мыслила.
Атакованная в той суверенной пустоте царства своего,
Нетерпимая Тьма бледнела и отступала,
Всего лишь несколько остаточных пятен портило тот Луч.
Но на угасающем краю глухого, утраченного пространства,
Все еще виднелось зловещее тело великого дракона;
Противник медлительный пробивающейся Зари,
Защищающий свою землю агонизирующей мистерии,
Он тащил свои кольца сквозь мертвый, страдающий воздух,
И изгибаясь, скользил вниз по серому склону Времени.
Там утренние сумерки богов;
Чудеса ото сна восстают в свои формы,
И долгие ночи Бога оправданы рассветом.
Туда прорывается страсть и великолепие нового рождения,
И видения с разноцветными крыльями блуждают под веками,
Поющие герольды небес пробуждают тусклоглазое Пространство.
Те грезящие божества взирают за пределы зримого
И формируют в своих мыслях идеальные миры,
Разлетающиеся из безграничного момента желания,
Что некогда обитали в каком-то бездонном сердце.
Минула тяжесть тьмы безглазой,
И вся печаль той ночи умерла:
Пораженная слепой радостью ищущих рук,
Подобно тому, кто пробудился и обнаружил, что его грезы правдивы,
В счастливый, таинственный и сумеречный мир,
Где все стремится к свету, любви и радости
Она проскользнула; там отдаленные восторги становились ближе,
И глубокое предчувствие восторга,
Вечного стремления быть схваченными и удержанными,
Бывшее прежде неуловимым, все-таки дышало странным экстазом.
Жемчужнокрылая неразличимость пролетела стремительно,
В атмосфере, которая не смела позволить так много света.
Там были смутные поля, неясные пастбища мелькали, бесформенные деревья,
Неясные сцены, смутно томящие сердце в блуждающей дымке;
Бесформенные духи бродили с бестелесным плачем,
Мелодии смутные касались души и убегали преследуемые
В гармоничные неуловимые дали;
Формы тонко ускользающие и наполовину светлые силы,
Не желающие цели для курса своего неземного,
Блуждали счастливо сквозь смутные, идеальные страны,
Ибо парили без опоры, или их поступь
Оставляла следы задумчивости на памяти сладостной почве;
Или они шагали в могучем изменении своих мыслей,
Ведомые низким, отдаленным пением богов.
Рябь мерцающих крыльев пересекла отдаленное небо;
Летели птицы, словно белогрудые фантазии,
С низкими голосами, беспокоящими желания,
И едва слышные мычания притягивали слух,
Как будто бы сверкающие коровы Бога Солнца были здесь,
Скрытые в тумане и следующие по направлению к солнцу.
Эти преходящие существа, эти ускользающие формы
Были всем что требовал глаз и встречала душа,
Естественные обитатели этого мира.
Но ничего застывшего там не было, или того, что надолго замирало;
Ни смертных стоп, которые бы могли покоиться на той земле,
Ни дыхания жизни, чтоб задержаться воплощенным там.
В том хаосе прекрасном, пролетала танцующая радость,
И красота ускользала от неизменных форм и линий,
И прятала свой смысл в мистериях цветов;
И удовлетворение все повторяло те же самые ноты,
И давало чувство законченного мира;
Там была странная последовательность форм,
Одни и те же мысли были неизменными прохожими,
И все бесконечно обновляло свое очарование,
Соблазняя вечно ожидающее сердце,
Подобно музыке, которую всегда ожидают услышать,
Подобно повторению привычной рифмы.
Прикосновение непрестанное вещей неуловимых прежде,
Окраины божественных миров незримых.
Словно след исчезающих звезд
Там проливался на плывущую атмосферу,
Цвета и свет и мимолетные блики,
Что призывают следовать в волшебные небеса,
И в каждом крике, который долетал до слуха,
Был голос неосуществленного блаженства.
Царило восхищение в томящемся сердце,
Дух чистоты, неуловимое присутствие
Феерической красоты и необъятного восторга,
Чей мгновенный и ускользающий трепет,
Как ни был бы тонок для нашей плоти,
И даже в нетленности краткий,
Казался сладостнее любого знакомого восторга,
Который может дать Земля или всепобеждающие небеса.
Вечно юные Небеса и земля, которая слишком тверда и стара,
Задерживают сердце неподвижностью:
Их восхищение творением длится слишком долго,
Их четкий строй слишком абсолютен;
Высеченные страданиями божественного стремления,
Они стоят скульптурами на вечных холмах,
Или высеченные из скал живущих Бога,
Добиваются бессмертия совершенной формой.
Настолько близки вечным вещам,
Сосуды бесконечных значений,
Они слишком ясны, слишком велики, слишком значительны;
Что ни туман, ни тень, не утешают побежденный взор,
Ни мягкая полутень неуверенности.
Это лишь прикосновение края золотого блаженства,
Мерцающая обочина какой-то богоподобной надежды,
Летящие стопы изысканных желаний.
На трепещущем, неторопливом краю, между ночью и днем,
Они сияли, подобно визитерам с утренней звезды,
Удовлетворенные начала совершенства, первые
Трепетные образы небесного мира:
Они вместе, в страсти преследования,
Трепетали с брызгами радости, слишком легкой чтобы устать.
Все в этом мире было затенено с лица, не освещено,
Подобно лицам, прыгающим в языках огня,
Иль формы чуда в окрашенном, размытом свете,
Подобно убегающим ландшафтам, рисующих серебряные туманы.
Здесь видение убегало назад от встревоженного взгляда,
И звук прибежища искал от изумления слуха,
И все переживания были радостью нетерпеливой,
Радости, схваченные здесь были полузапретными вещами,
Робкие души – невесты, покрытые вуалью деликатно,
Как когда грудь богини двигалась неясно,
К первому желанию, и ее белая душа преображается,
Мерцающий Эдем, пересеченный фееричными отблесками,
Трепетом ожидания палочки волшебной,
Но все же ничего нет близкого блаженству.
Все вещи этой красивой реальности были по небесному странными,
В довольстве мимолетном неустанного восторга.
В настойчивости волшебной перемены.
Мимо тщетных преград, торопливых подсказок полей,
Среди стремительных, убегающих тропинок, по которым ее стопы бежали,
Странствуя, она не желала конца: подобно тому, кто сквозь облака
Идет по горному краю и слышит
Поднимающийся к нему из потаенных глубин
Звук невидимый струй, она шла осажденная
Иллюзией мистического пространства,
Очарованием бестелесных прикосновений, ощутимых и слышимых,
Сладостью, как от высоких и неясных голосов,
Зовущих подобно ищущим странникам – ветрам,
Мелодично, с криком зовущим,
Словно старинная музыка, но все же вечно новая,
Несущая волнующие наития на струнах ее сердца,
Мысли, что не находили пристанища, все же цеплялись
Страстным повторением в ее уме,
Желания, которые не ранят, счастливые лишь тем, чтобы жить
Прежними всегда и всегда неисполненными,
Пели в груди подобно небесной лире.
Так все могло продолжаться, и все же не осуществиться никогда.
В этой красоте, сделанной зримой, как будто из ума,
Одетый в чудесные лучи Сатьяван,
Перед ней казался центром этого очарования,
Главным, в томящихся грезах ее любви,
И капитаном фантазий ее души.
Даже ужасное величие лика Смерти,
И мрачная печаль не могла затенить или убить
Неуловимый блеск тех ускользающих небес.
Зловещая, мрачная Тень, неумолимая
Сделала красоту и смех более насущными;
От его серости возросшая в цене, радость стала светлее и дороже;
Его темный контраст обрамлял идеальное зрение,
Невыразимые смыслы в сердце углублял;
Боль становилась вибрирующим полутоном блаженства
И скоротечность – плывущим краем бессмертия,
В одеянии мгновения, в котором она казалась еще яснее,
Антитеза подчеркивала божественность ее.
Подруга Луча, Тумана и Пламени,
Луноликим лицом озаренная на мгновение,
Она почти казалась мыслью, среди проплывающих мыслей,
Едва различимых прозревающим умом,
Среди белых, глубинных размышлений души.
Наполовину побежденная счастьем грезы вокруг,
Пока она двигалась по земле очарования,
Но все же оставалась владелицей своей души.
Свыше дух ее в трансе могучем,
Видел все, но жил ради своей трансцендентной задачи,
Неизменный, подобно неподвижной, вечной звезде.
Конец песни первой, книги десятой