Судьба следовала по предвиденной, неизменной дороге.
Надежды человека и стремления строят колеса странствующие,
Что тело несут к его предназначению,
И ведут его слепую волю по направлению к неведомой цели.
Его судьба внутри него формирует его поступки и правила;
И лик, и форма уже рождены в нем,
Ее родословная – в его душе сокровенной:
Здесь Материя кажется формирующей жизнь тела
И душа следует туда, куда ведет ее природа.
Природа и Судьба влияют на его выбор свободный.
Но духи более великие могут этот баланс изменить,
И сделать душу художником своей судьбы.
Вот мистическая истина, скрытая нашим невежеством:
Судьба – это проход для нашей урожденной силы,
Наше испытание – это выбор скрытого духа.
Ананке – это нашего существа собственный декрет.
Все исполнилось в сердце Савитри,
Нежном как цветок, но твердом как алмаз, спокойное и страстное,
Сделало выбор на непреклонной дороге ее силы,
Привело к своему исходу долгую космическую дугу.
И снова она сидела позади громких, спешащих копыт;
Спешащих вооруженных эскадронов и голос
Слышный далеко от колесниц уносил ее от дома.
Земля распростертая просыпалась от думы своей бессловесной,
Взирала на нее из своей обширной неги:
Холмы, купающиеся в светлой дымке, просторные равнины,
Что развалились вольготно под летним небом,
Край за краем простирались к солнцу,
Города, подобно хризолитам в разлитом сиянии
И львиногривые, желтые реки, ступая
Вели к изумрудной линии границы Шалвы,
Счастливый фасад к железным просторам
И суровым вершинам, и титаническим уединениям
Приблизилось вновь прекрасное и судьбоносное место,
Границы, сверкающие радостью рощ,
Где впервые она встретила лицо Сатьявана,
И он увидел, подобно тому, кто пробуждается в грезе,
Некой вневременной красоты и реальности,
Нежность лунно-золотую, рожденного на земле ребенка небес.
Прошлое отступало, близилось будущее:
Теперь далеко позади лежали просторные залы Мадры,
Белые резные колонны, прохладные, сумрачные ниши,
Цветные мозаики кристальных полов,
Башенные павильоны, бассейны с рябью, поднятой ветром,
Сады, гудящие жужжанием пчел,
Забытый вскоре иль бледнеющий в памяти
Фонтана плеск в белокаменной чаше,
Торжественный транс глубокомысленных размышлений полудня,
Серый сон колоннады в вечерней тишине,
Луны медленный восход, скользящей на фасаде Ночи.
Оставлены позади знакомые лица,
Счастливый, шелковистый лепет на смеющихся устах,
И близкие, сокровенные объятия рук дорогих,
И свет обожания в лелеемых глазах,
Поклоняющихся единственному суверену своей жизни.
Здесь было изначальное одиночество Природы:
Здесь был лишь голос птицы и зверя, —
Уход аскета, в неясно одушевленный, огромный
Нечеловеческий лес, вдали от радующих звуков,
Оживленного, людского общения и столпотворения его дней.
В вечере просторном, с единственным красным глазом в облаках,
Сквозь узкие просветы зелени цветущей,
От пристального взгляда небес и земли они пришли,
В могучий дом изумрудных сумерек.
Там, ведомые вперед еще видною тропой,
Которая вилась сквозь тени огромных стволов
И под сводами, скупо пропускающими солнечный свет,
Они увидели невысокую, тростниковую крышу жилища отшельника,
Небрежно собранную под лоскутком лазури,
На солнечной поляне, что казалась вспышкой
Радостной улыбки в сердце чудовищном леса,
Простое прибежище мысли и воли человека,
Доступное взору толпящимся гигантам леса.
Прибыв к этой грубо срубленной хижине, они отдали,
Не вопрошая больше о ее странной судьбе,
Свою любовь и гордость единственную, великому слепому царю,
Величественной колонне павшего могущества,
И величавой, заботливой женщине, когда-то бывшей королевой,
Которая ныне от жизни не ждала ничего для себя,
Но все свои надежды посвящала ребенку единственному,
Призывая на ту единственную голову у пристрастной Судьбы
Все радости Земли, все блаженство небес.
Красоту его обожая и мудрость, словно у юного бога,
Она видела его возлюбленным небес, подобно ей самой,
Она яркости его радовалась и верила в его судьбу.
И не знала о зле подползшем близко.
Задержавшись на краю леса на несколько дней,
Подобно людям, оттягивающим разлуки боль,
Не желая разъединять печальные, обнимающие руки,
Не желая видеть лик в последний раз,
Отягощенные печалью наступающего дня
И удивляясь беспечностью Судьбы,
Что разрушает праздными руками свои наивысшие труды,
Они расстались с ней, с сердцами, отягощенными болью,
Как расстаемся мы принужденные неумолимым роком
С теми, кого мы больше никогда не увидим;
Ведомые исключительностью ее судьбы,
Беспомощные перед выбором сердца Савитри,
Они оставили ее своему восторгу и судьбе,
Под попечение огромного, дикого леса.
Все позади осталось, что было когда-то ее жизнью,
И все, что отныне стало его и ее – она приветствовала.
Она обитала с Сатьяваном в диких лесах:
Бесценной считала свою радость, столь близкую к смерти;
В уединении с любовью она жила лишь ради любви.
Как если б пребывала в равновесии над шествием дней,
Ее недвижный дух следил за суетой Времени,
Статуя страсти и непобедимой силы,
Абсолютизм сладостной, императивной воли,
Спокойствие и неистовство богов,
Неукротимых и неизменных.
Сначала ей под сапфирными небесами
Уединение лесное казалось сном прекрасным,
Алтарем великолепия лета и огня,
С небесным куполом, украшенным цветами дворцом богов,
И все эти сцены – улыбкой на губах восторга,
И все эти голоса – бардами счастья.
Звучало пение в случайном движении ветра,
А в каждом солнечном луче блистала слава;
Ночь была хрисопразом на бархатной одежде,
Тьмой приютившейся иль глубиной лунного света;
День был пурпурным карнавальным шествием и гимном,
Волной светоносного смеха с утра и до вечера.
Его отсутствие было сном памяти,
Его присутствие – господством бога.
Слиянием радостей земли и неба,
Прошел дрожащий огонь брачного восторга,
Стремление двух душ быть одним,
Пылание двух тел в одном огне.
Были открыты двери незабываемого блаженства:
Две жизни были закрыты в земных небесах
И горе, и судьба избегали этого фееричного часа.
Но вскоре ослабело дыхание пылкое лета,
И полчища туч темно-синих ползли по небу,
И плача дождь бежал, капая по листьям,
И шторм стал голосом титанического леса.
Тогда, вслушиваясь в фатальные разрывы грома,
И в убегающую дробь шагов дождя,
И в долгое, неудовлетворенное дыхание ветра,
И тоску, невнятно бормочущую что-то в беспокоящих звуках ночи,
Скорбь всего мира к ней подступила вплотную.
Тьма Ночи казалась ее будущего зловещим лицом.
Тень рока ее возлюбленного восстала,
И страх руки наложил на ее смертное сердце.
Мгновения быстры и мчались безжалостные; встревоженные;
Ее мысли и ум помнили Нарады дату.
Трепеща продвигался счетчик ее достояния,
Она подсчитывала оставшиеся в промежутке дни:
Гнетущее ожидание билось в ее груди;
Ужасной для нее была поступь часов;
Горе пришло, необузданный странник к ее воротам:
Изгоняемое только в объятиях его, из снов ее
Утром восставая, чтоб ей взглянуть в лицо.
Тщетно она убегала в бездны блаженства,
От преследующего ее предвидения конца.
И погружаясь более в любовь, тем самым взращивала муки;
Ее глубочайшее горе восставало из сладчайших глубин.
Памятование было острой болью, она ощущала
Каждый день, золотым листом безжалостно вырванным,
Из ее такой тонкой книги любви и радости.
Так, раскачиваясь в порывах сильных счастья
И плавая в мрачных волнах предчувствий,
И вскармливая печаль и страх в своем сердце, —
Ибо ныне сидели они среди гостей в ее груди,
Иль в ее внутренних покоях ступали отдельно, —
Ее глаза слепо уставились в будущего ночь.
Из своей самости отдельной, она наблюдала и видела,
Двигаясь среди любимых, не сознающих лиц,
Чуждая уму и такая близкая сердцу,
По дороге своей по направлению к неведомому року,
И поражалась беззаботности жизней людей.
Как если бы шли они в разных мирах, хотя и близких,
Они убеждены в возвращении солнца.
Они окутаны в малые надежды и задачи на час, —
Она же в страшном знании своем была одинока.
Могущественная и счастливая тайна, что когда-то
Лелеяла ее словно в серебряной беседке,
Отдельном, сияющем гнездышке мыслей и грез,
Уступило место трагичным часам одиночества,
И одинокой скорби, которую никто не мог разделить или узнать,
Тело, предчувствовало радости конец слишком скорый
И хрупкого счастья и своей смертной любви.
Ее уравновешенный облик спокойный, сладостный, тихий,
Ее очаровательные дневные дела теперь были маской;
Она в свои глубины вглядывалась тщетно, чтоб отыскать
Основание для спокойствия и умиротворения духа.
Еще сокрыто от нее было Существо безмолвное внутри,
Что видит жизненную драму невозмутимыми очами,
Несущее печаль ума и сердца
Вмещающее в человеческой груди мир и судьбу.
Мелькали проблески, но Присутствие было сокрыто.
Лишь ее бурное сердце и страстная воля,
Были выдвинуты вперед, навстречу неизменной судьбе;
Нагие, беззащитные, ограниченные человеческим жребием,
Они не имели ни понятия, ни средства, чтобы действовать, не знали путь к спасению.
Она их сдерживала, и внешне ничего не проявлялось:
Для них она все еще оставалась ребенком, которого они знали и любили;
Они не видели внутри страдающей женщины.
В ее прекрасных движениях не были видны перемены,
Почитаемая императрица, которой все стремились услужить,
Она же сделала себя неустанной служанкой для всех,
Не избегала труда, метлы, родника и кувшина,
Или заботясь нежно, иль разжигая огонь
Алтаря или кухни, не пренебрегая обязанностями и не допуская
Других к тому, с чем ее женская сила справлялась.
Во всех ее действиях сияла необычайная божественность:
В простейшее движение она могла принести
Единство с пылающим одеянием света земли,
Возвышая любовью обычные действия.
Всеобщая любовь была ее, и ее небесная струна
Связывала все со всеми через нее – подобно нити золотой.
Но когда ее горе слишком близко подходило к поверхности,
Те вещи, некогда спутники благородные ее радости,
Казались ей бессмысленными, пустой блестящей оболочкой,
Или кружением механическим и пустым,
Ее воля не разделяла действия тела.
Всегда, за этой странной, разделенной жизнью,
Ее дух, подобный морю живого огня,
Владел своим возлюбленным, прильнув к его телу,
Лишь сомкнутыми объятиями храня от угрозы супруга своего.
В ночи она просыпалась, и на протяжении неторопливых и тихих часов
Размышляла о сокровище его груди и лица,
Склонившись над спящей красотой его чело
Или прижимая пылающую щеку к его стопам.
И утром пробуждаясь, ее губы бесконечно сливались с ним,
Не желая снова никогда разлучаться
Или утратить этот медовый источник затягивающей радости,
Те теплые, но недостаточные знаки, которые может использовать любовь.
Нетерпимая к нищете Времени,
Ее страсть, хватаясь за убегающие часы,
Желала столетия растратить за единый день
Щедрой любви и волны экстаза;
Или еще она стремилась даже во времени смертном
Построить обитель маленькую для безвременья.
Через глубокое единение двух человеческих жизней,
Душу свою отделенную в его душе запереть.
После всего, что было дано, она все еще требовала;
Даже его объятиями крепкими неудовлетворенная,
Ей хотелось крикнуть: «О нежный Сатьяван,
О возлюбленный души моей, дай больше, дай больше
Любви, пока еще можешь, той кого ты любишь.
Отпечатай себя в каждом нерве, чтоб сохранить
Этот трепет, который посылает мое сердце к тебе.
Ибо вскоре разлучимся мы, и кто знает как долго
Колесо великое в своих чудовищных оборотах,
Вернет нас друг к другу и к нашей любви?»
Но она слишком любила, чтобы сказать роковое слово
И ношу свою возложить на его счастливую голову;
Она обратно вовнутрь заталкивала вырывающееся горе,
Чтобы обитало внутри тихое, беспомощное и одинокое.
Но Сатьяван иногда наполовину понимал,
Иль ощущал малейший неуверенный ответ
Невысказанную нужду наших сердец, ослепленных мыслью,
Ту неизмеренную бездну ее глубокого, страстного желания.
И все свои спешащие дни, которые он мог уделить
От работы в лесу, рубя деревья,
И добывая пищу, охотясь на лесных полянах,
И служа отцу в его жизни, лишенной зрения,
Он ей отдавал и продлить старался те часы
Близостью своего присутствия и объятиями,
Щедрой мягкостью слов, найденных сердцем,
И близко ощутимым биением сердца к сердцу.
Но все это было настолько мало для ее бездонной нужды,
И если в его присутствии, она на время забывала,
То в отсутствие его, боль ее своими прикосновениями заполняла;
Она видела пустыню своих грядущих дней,
Отраженную в каждом часе одиночества.
Хотя с тщетой воображаемого блаженства,
Союза огненного, побега сквозь двери смерти,
Она грезила о теле своем облаченном в погребальный огонь,
Она знала, что не должна цепляться за это счастье –
Умереть вместе с ним и следовать, вцепившись в его одеяние,
Пересекая иные страны бытия, удовлетворенными странниками
В сладостном или ужасном Запредельном.
Ибо родители в печали все еще будут нуждаться в ней здесь
Чтобы помочь пустой остаток дней заполнить.
Зачастую ей казалось, что боль всех эпох
В ней спрессовалась своей квинтэссенцией в ее единственную муку,
Сконцентрировав в ней измученный мир.
Так, в безмолвной келье своей души,
Свою любовь заточив, чтобы жить с тайным горем,
Она обитала подобно немому жрецу со скрытыми богами,
Не умиротворенными безмолвной жертвой ее дней,
Она возносила им свою скорбь как ладан,
Жизнь – ее алтарь, она сама – жертвоприношение.
Так они все больше прорастали друг в друга,
Пока казалось, нет силы способной их разлучить.
Так как даже телесные стены их не могли разделить.
Ибо часто, когда он странствовал в лесу,
Ее сознательный дух гулял вместе с ним и знал
Его действия, словно двигался в ней самой;
Он, менее сознающий, испытывал трепет вместе с ней издалека.
Всеми путями так ее страсть возвышалась;
Горе и страх стали пищей для могучей любви.
Возросшая от этих мук, она заполнила целый мир;
Это было всей ее жизнью, и стало землей и небом.
Хотя рожденная жизнью, младенец часов,
Она шла бессмертной, неуничтожимой как боги:
Ее дух простирался безмерно в божественной силе,
Как наковальня для ударов Судьбы и Времени:
Или утомленная печальной роскошью страсти,
Сама скорбь стала спокойной, с тусклыми глазами, непоколебимой,
Ожидая какого-то исхода для своей феерической борьбы,
Некого деяния, в котором ее мощь прекратилась бы навеки,
Победой над собой, смертью и слезами.
Год замер нынче на краю перемены.
Не было более штормов, несущихся на изумительных крыльях,
Ни грома, пересекающего в гневе мир гигантскими шагами,
Но все еще слышался что-то бормочущее в небе,
И дождь истощившийся капал в воздухе унылом,
И серые, медленно плывущие облака закрывали землю,
Так тяжкое небо ее горя закрыло ее сердце.
Спокойная самость была скрыта позади, но не давала света.
И голос вниз не приходил из забытых высот;
Лишь в уединении с этой задумчивой болью
Ее человеческое сердце говорило с судьбою тела.
Конец песни первой, седьмой книги.