Пришел ответ не явный на ее искания.
На отдаленном мерцающем фоне Пространства Ума,
В устье пылающем был виден сияющий столб;
Казался он вратами затворенными, размышляющими в радости,
Убежищем завуалированным и бегством к мистерии.
Прочь, от недовольного, поверхностного мира,
Оно устремлялось в лоно неведомого,
Колодец и туннель Божественных бездн.
Нырял, словно в мистичное русло надежды,
Сквозь множество слоев, бесформенной, безмолвной самости,
Чтобы достигнуть последней глубины мирового сердца,
Из этого сердца раздался зов безмолвный,
Взывающий к какому-то до сих пор непостижимому Уму,
Озвучивая некое страстное, незримое желание.
Словно манящий палец тайны,
Протянувшийся в хрустальное состояние воздуха,
Указующий на него, из какой-то близкой, скрытой глубины,
Словно послание от глубинной, мировой души,
Намек на таящуюся радость,
Что пролилась из чаши размышляющего блаженства,
Мерцая, крадучись, в Ум пробрался
Свет немой, вибрирующий экстазом –
Розовый огонь утонченности и страсти.
Подобно тому, кого тянет к утраченному духовному дому,
Ныне предчувствуя близость ожидающей любви,
В проходе неясном и трепетном,
Что заключил его в себе, избавив от погони дня и ночи,
Он странствовал ведомый мистичным звуком.
Многоголосое и одинокое камлание,
Оборачивалось всеми звуками, но оставалось неизменным.
Скрытый зов, к непредвиденному восторгу,
В зовущем голосе, давно знакомом и горячо любимом,
Но безымянного для забывчивого ума,
Он вел назад, к восторгу сбежавшее сердце.
Бессмертный крик восхитил плененный слух.
Тогда, снизив свою властную мистерию
Он опустился до шепота, окружавшего душу.
Казалось, это тоскующий звук флейты одинокой,
Что блуждала по берегам памяти,
И наполняла глаза слезами томящейся радости.
Единственная нота цикады, резкая и жгучая,
Отметила пронзительной мелодией безлунной ночи тишь,
Ударила по нерву мистического сна
Своим высоким и настойчивым зовом волшебного пробуждения.
Звенящий, серебряный смех ножных браслетов
Странствовал по дорогам уединенного сердца;
Утешал своим танцем одиночество вечное:
Пришла рыдая старая, забытая сладость.
Или из отдаленной дали гармоничной слышалась
Звенящий шаг длинного каравана,
Временами, казавшийся или просторным гимном лесов,
Или торжественным напоминанием храмового гонга,
Напевом пчел, напившихся меда в летних островах,
Пламенеющих экстазом в дремотный полдень,
Или далеким гимном морского пилигрима.
Благоухание плыло в воздухе дрожащем,
Волшебное счастье трепетало в груди.
Как будто незримый Возлюбленный пришел,
Одаряя внезапным очарованием лица,
И близкие, радостные руки, могли схватить его за убегающие стопы,
И мир меняется с красотою улыбки.
В чудесное, бесплотное царство он вошел,
В обитель страсти без имени и голоса,
Он глубину почувствовал, отвечающую каждой высоте,
Был найден закуток, что мог объять все миры,
Точка, которая была сознательным узлом Пространства,
Час вечности в сердце Времени.
Была там всего мира безмолвная Душа:
Жило Существование, Присутствие и Сила,
Единственная Личность, которая была собой и всем,
Лелеявшая сладостные и опасные биения Природы,
Обращенные в чистоту и божественные ритмы.
Та, что могла любить, в ответ любви не ожидая,
Встречая и обращая к лучшему худшее,
Излечивала ожесточение земли,
И все переживания трансформируя в восторг;
Входя в печальные пути рождения,
Качала колыбель Ребенка космического,
Своею рукою радости все слезы осушая;
Вела все злые вещи по направлению к их тайному благу,
Мучительную ложь обращала в счастливую правду:
Ее силой было проявить божественное.
Бесконечная, сверстница ментальности Бога,
Несла внутри себя семя, огонь,
Семя, из которого заново зарождается Вечное,
Пламя, что отменяет смерть в смертных вещах.
Взрастало все близким и родственным всему и самости;
Везде была интимность Бога,
Ни ощущалось ни завесы, ни грубого, инертного барьера,
Расстояние не могло разделить, Время не могло изменить.
В духовных глубинах горел огонь страсти,
Постоянное прикосновение сладости соединяло все сердца,
Пульс общего обожания, единственного блаженства
В восторженном эфире неумирающей любви.
Внутреннее счастье обитало во всем,
Чувство вселенской гармонии,
Неизмеримая, надежная вечность,
Истины и красоты, радости и блага сделались единым.
Здесь был бьющий источник конечной жизни;
Бесформенный дух стал душою формы.
Там все было душой иль сделано из сущности духовного вещества;
Небо души покрывало глубокую почву души.
Здесь все было известно из духовного чувства:
Там не было мысли, но близкое и единое знание,
Охватывающее все вещи отождествлением подвижным,
Симпатией самости к другим,
Прикосновением сознания к сознанию,
И взглядом бытия на бытие сокровеннейшим взором,
И сердце обнаженное возлежало перед сердцем без стены из слов,
И единодушие видящих умов,
В мириадах светящихся форм, озаренных едином Богом.
Жизни там не было, но вдохновенная сила,
Прекраснее прекрасного, и глубже глубокого,
Ощущалась как тонкая и духовная мощь,
Вибрирующая волна от души, откликающаяся душе,
Мистическое движение, влияние тесное,
Свободное и радостное, интенсивное сближение,
Существа к существу в отсутствие недоверия иль преграды,
Без которого любовь и жизнь быть не могли.
Тела там не было, ибо в телах не было нужды,
Душа сама была своей бессмертной формой,
И мгновенно встречалась с прикосновением душ иных,
Близкое, блаженное, реально осязаемое, воистину чудесное.
Как будто кто-то гулял во сне, сквозь светлые грезы,
И, сознающий, своих образов знает истинное значение,
Здесь, где реальность была своей собственной грезой,
Он знал вещи, постигая их души, не формы:
Как те, кто долго жили в любви и стали едины.
Сердцу, чтоб сердцу ответить, не нужно ни слова, ни знака,
Он встречал и общался без преграды из речи,
С существами, отбросившими материальную оболочку.
Там был странный духовный пейзаж,
Прелесть озер, ручьев и холмов,
Течение и неподвижность в пространстве души,
Равнины и долины, простирающиеся в радости души,
И сады, что были цветочными дорогами духа,
Их медитации – оттенками мечтаний.
Воздух был дыханием бесконечности чистой.
Блуждал аромат в цветной дымке,
Как будто ароматы и оттенки всех сладостных цветов
Смешались, чтоб воссоздать атмосферу небес
К душе взывая, не к глазам,
В своем собственном доме жила там красота,
Там все было прекрасно само по себе,
И не нуждалось в великолепии наряда.
Объекты все были подобием тел Богов,
Духовным символом, облекающим душу,
Ибо мир и самость были единой реальностью.
Погруженные в безмолвный транс между рождениями,
Те существа, что некогда носили земные формы, сидели там,
В сияющих чертогах духовного сна.
Были пройдены граничные столбы рождения и смерти,
Была пройдена их небольшая сцена символических дел,
Были пройдены и небеса, и ад в их долгой дороге;
Теперь они вернулись в глубокую душу мира.
Теперь все погрузилось в плодотворный покой:
Природа и Личность претерпевали изменение сонное.
В трансе они собирали обратно минувшие самости,
В пророческом вдохновении глубинной памяти:
Предвидящей новую личность,
Составляя карту грядущего пути их судьбы.
Своего прошлого наследники, своего будущего открыватели,
Своей собственной само избранной участи избиратели,
Они ожидали приключения новой жизни.
Неизменная Личность, пока миры друг друга сменяют,
Хотя навеки та же, во множестве обличий,
Не распознанная внешним умом,
Принимая имена неизвестные, в неизведанных областях,
Запечатлев сквозь Время, на истертой странице земной
Растущий образ, своей тайной самости,
На опыте учатся тому, что знает дух,
Пока не смогут видеть свою истину живой, и Бога.
Однажды, им предстоит столкнуться с проблемой игры — рождением.
В эксперименте души с радостью и горем,
Импульса и мысли, освещающих слепое действие,
И риском на дорогах обстоятельств,
Сквозь внутренние движения и внешние сцены,
Путешествия к самости, через формы вещей.
Он пришел в центр творения.
Дух блуждающий, от состояния к состоянию,
Находит здесь молчания изначальной точки,
В бесформенной силе и неподвижном застое.
И задумчивую страсть мира Души.
Все, что сотворено, однажды снова воссоздастся,
Обновляется неизбежно, и заново живет:
Силы и жизни, существа и идеи
Берутся в тишину на время;
Там, отливают заново свои намерения и направление,
Свою природу переделывают, преобразуют свою форму.
Они вечно меняются и меняясь вечно растут,
И проходя сквозь плодотворную стадию смерти,
И после долгого, восстанавливающего сна,
Возвращаются к своему месту в процессе Богов,
Пока их труд в космическом Времени не завершится.
Здесь были чертоги творения миров.
Интервал был оставлен между действием и действием,
Между рождением и рождением, между грезой и грезой пробуждения,
Пауза, что дает новую силу делать и быть.
За пределами были области восторга и покоя,
Безмолвных мест рождения, любви, надежды, света,
И колыбели радости небесной и отдохновения.
В дреме голосов мира,
Его осознание вечного мгновения росло;
Его знание обнажилось от одеяний чувств,
И узнавало отождествлением без мысли или слова;
Его существо узрело себя, без своих завес,
Линия жизни пала из духовной бесконечности.
По дороге из чистого, внутреннего света.
В одиночестве, между Присутствиями огромными,
Под взорами безымянных Богов,
Его душа продолжила путь как единое сознающее начало,
К концу, что вновь и вновь становится началом,
Приближаясь через немую и спокойную тишину,
К истоку всех божественных и человеческих вещей.
Там он узрел в могуществе их уравновешенного союза,
Бессмертный образ Два-в-Одном,
Единственное существо в двух телах обнималось,
Двоевластие двух душ соединенных,
Восседало, поглощенное глубокой, созидательной радостью;
Их транс блаженства поддерживал весь движущийся мир.
За ними, в утренних сумерках стояла Единственная,
Которая несла их, вызвав из Неведомого.
Вечно скрытая, она ждет ищущий дух;
Наблюдатель, на высших, недостижимых вершинах,
Гид странника на незримых дорогах,
Она охраняет подход суровый к Единственному.
В начале каждого, далеко идущего плана,
Наполняя своей силой космических солнц,
Она правит, вдохновляя те труды многочисленные,
Та, кто осмысливает символ своего мира.
Она стояла над всеми ними, поддерживая все,
Единственная, всемогущая Богиня, вечно сокрытая,
Чьей непостижимой маской является мир;
Эпохи – поступь ее шагов,
События их – образ ее мыслей,
И все творение – ее бесконечный акт.
Его дух стал сосудом ее силы;
Немой, в бездонной страсти ее воли,
Он распростер к ней свои сложенные руки в молитве.
Затем, в ответе суверенном его сердцу,
Пришел жест – как будто миры отброшены прочь,
И из сияющей тайны ее одеяний,
Одна рука отодвинула вечную вуаль.
Проявился свет спокойный и непреходящий.
Привлеченный к просторным и озаренным глубинам
Пленительной загадки ее глаз,
Он увидел мистичные очертания лица.
Переполненный ее неумолимым светом и блаженством,
Атома ее безграничного «Я»,
Покоренный медом и молнией ее силы,
Заброшенный к берегам ее экстаза,
Опьяненный глубиной золотого духовного вина,
Он прервал молчание своей души, издав
Крик обожания и желания,
И преданности своего безграничного ума,
И самоотдачу своего безмолвного сердца.
Он пал без чувств к ее стопам, в почтении.
Конец четырнадцатой песни.