Вокруг него сиял великий и счастливый День. песня 10 >>>>
Блеск какой-то Бесконечности восторженной,
Он хранил в великолепии своего золотого смеха
Области сердечного счастья, полностью свободного,
Опьяненные вином Бога,
В свет погруженные, постоянно божественные.
Фаворит и друг сокровенный Богов
С радостью повинуясь божественной команде,
Он был сувереном своего восторга
И хозяином царства своей силы.
Уверенный в блаженстве, для которого сотворены все формы,
Недвижим страхом и горем, и ударами Судьбы
И не потревожен дыханием мимолетного Времени
Не осаждаем обстоятельствами враждебными,
Он дышал в сладкой, надежной, беспечной легкости
Свободный от бренности тела, привлекающей смерть,
Далекий от опасной зоны запинающейся Воли.
Он не нуждался в том, чтоб сдерживать свои страстные удары;
Дрожал от объятий теплого, удовлетворенного чувства
И быстрого натиска чуда, и пламени и крика,
Жизненного импульса красного великолепной гонки,
Он жил в драгоценности – ритме смеха Бога,
И лежал на груди вселенской Любви.
Влияниям не подверженный, нескованный ничем Дух Восторга,
Пас свои солнечные стада и лунные табуны,
Вдоль лиричной спешки безгорестных потоков,
В неземном аромате асфодели.
Тишина счастья окутывала небеса,
Сияние беспечное улыбалось на высотах тех;
Неразличимый шепот восхищения
Дрожал в ветрах и прикасался к почве зачарованной;
Непрестанно в руках экстаза
Повторяя свою сладкую ноту невольную,
Рыдание восторга плыло вдоль часов.
Продвигаясь под сводами славы и мира,
Путник на ровном плато и на размышляющем гребне,
Как тот, кто видит в очках Мирового Мага
Чудесный образ спасения убегающей души,
Он за собою оставлял сцены радости бессмертной,
И вглядывался пристально в бездонную красу, блаженство.
Вокруг него был свет сознательных светил,
И размышляющее удовлетворение великих, символических вещей;
Для встречи с ним толпились равнины сверкающего покоя,
Горы и лиловые долины Блаженства,
Глубокие расщелины радости и водопады поющие
И леса трепещущие уединения пурпурного;
Под ним лежали словно, мерцающие мысли драгоценные
Погруженные в грезы города царей Гандхарвов.
Пересекая вибрирующие тайны Пространства
Неясная и счастливая музыка сладко подступала,
Незримыми руками ударяемый, он слышал сердцу близкий
Арфы крик, оставленный менестрелями небесными,
И голоса мелодий неземных,
Поющих славу любви вечной,
В той бело-голубой, Райской атмосфере.
Вершина и суть всего этого чудесного мира,
Отдельно стояли высокие безымянные Елисейские холмы,
Пылающие словно заря в вечернем трансе.
Как словно к некой новой, неизученной глубине,
К покою радостному погружали свое основание;
Их склоны опускались через торопливые смех и голоса,
Пересеченные множеством ручьев поющих,
Поклоняясь голубым небесам своим счастливым гимном,
Вниз, к лесам тенистой тайны:
И поднятые в ширь мистерии безгласной
Их пики вздымались по направлению к величию, за пределы жизни.
Сияющие Эдемы, витальных богов,
В свои бессмертные гармонии его приняли.
Все вещи были совершенны там, что во Времени цветут;
Красота была там естественным слепком творения,
Мир был трепетной, сладострастной чистотою.
Любовь исполнила там свои золотые и розовые грезы,
Ее короновали Сила и могучие мечтания;
Желание взобралось, быстрое и всемогущее,
И наслаждение имело стать богов;
Гуляла Греза вдоль путей широких звезд;
Обычные, сладостные вещи превращались в миражи:
Настигнута внезапными чарами духа,
Пораженная алхимией божественной страсти,
Индивидуальность боли принуждена измениться в интенсивную радость,
Излечивая противостояние меж раем и адом.
Все видения высокие природы воплотились там,
Ее блуждающие надежды достигли, ее золотистые соты
Схвачены стремительным языком поедателя меда,
Его догадки жгучие изменились в экстатические истины,
Его могущества, тяжело дыша, успокоились в бессмертном покое
И освободили ее огромные желания.
В том раю совершенного сердца и чувства,
Ни одна низкая нота не могла прервать очарования бесконечного
Ее сладости пылкой и непорочной;
Ее шаги уверены в своем интуитивном движении.
После муки долгой душевной борьбы,
Наконец был найден покой и отдых небесный,
И, объятые потоком магичным часов беспечальных,
Были исцелены израненные члены его бойцовской натуры
В окружающих руках Энергий,
Что не терпят пятен и не боятся своего блаженства.
В сценах, запрещенных для наших бледных чувств
Среди чудесных ароматов и удивительных оттенков
Он встретил формы, что обожествляют зрение,
И музыку, что обессмертить может ум,
И сделать сердце широтою, словно бесконечность,
Слушал и пленялся неслышными
Каденциями, что пробуждают слух оккультный:
Их слышит приходящими из невыразимой тишины,
Трепещущие красотой бессловесной речи,
И мыслями великими, глубокими настолько, чтоб голос отыскать,
Мысли, чьи желания вновь вселенную творят.
Градация чувства, что феерическими стопами взбирается,
К высотам счастья невообразимого,
Изменило ауру его существа в радостном горении,
Его тело мерцало словно небесная раковина;
Его врата в мир были сметены морями света.
Его земля, наделенная компетенцией небесной,
Силе дала приют, что не нуждалась ныне
В пересечении закрытую границу ума и плоти,
И контрабандой доставлять божество человечеству.
И более не ускользала от всевышнего требования,
Способности неутомимой к блаженству,
Могущество, которое могло исследовать вселенную свою,
И красоту и страсть, глубин ответ,
И не страшилось забытья тождественности удовлетворенной,
Где дух и плоть во внутренний экстаз вступают,
Раздор аннулируя между собой и формой.
Оно извлекало из видения и звука духовную силу,
Делало чувство дорогой для достижения неощутимого:
Оно дрожало во влияниях высших,
Что строят субстанцию жизни более глубокой души.
Перерожденная стояла земная природа. Небес товарищ,
Компаньон подходящий для внешних Царей,
Сравнимый с божествами живущих Солнц,
Смешался он с играми лучистыми Нерожденного,
Незримого Актера слышал шепот,
И голосу его внимал, что похищает сердце,
И тянет его к груди желаний Бога,
И ощущал это медовое счастье,
Текущее через его вены, словно реки Рая,
Делал тело чашей нектара Абсолюта.
В мгновеньях внезапных, проявляющих пламя,
В страстных ответах полуоткрытых,
Достиг он края экстазов неведомых;
Прикосновение высшее удивляло его торопящееся сердце,
Объятия Удивительного вспомнились,
И вниз прыгали намеки белого счастья.
Вечность вплотную подступила, как Любовь,
И возложила свою руку на тело Времени.
Дар небольшой пришел из Необъятностей,
Но в жизни, этот радости дар не имеет измерения;
Все Запредельное, несказанное, там отражается.
Гигантская капля непостижимого Блаженства,
Обрушилась на его члены и вокруг его души
Стала феерическим океаном счастья:
Он утопая погрузился в сладкие и пылающие просторы:
Жуткий восторг, что в состоянии потрясти смертную плоть,
Он упоение испытывал, в котором боги пребывают.
И наслаждение небесное очистило его в своих волнах,
И обернуло его силу в неумирающую мощь.
Бессмертие захватывало Время и Жизнь несло.
Конец песни девятой.
Песня десятая. Царства и Божества малого Ума.
Отныне это тоже должно быть превзойдено и оставлено,
Как и все, пока Всевышний не будет обретен
В котором мир и «я» становятся едиными и истинными:
Пока То не достигнуто, наши странствия не могут прекратится.
Вечно безымянная цель манит за пределы,
Вечно зигзаг богов восходит,
И ввысь указывает стремящийся Огонь духовный.
Это дыхание сотен оттенков счастья,
И его чистый, возвышенный образ радости Времени,
Раскачиваемый на волнах безупречного счастья,
Собранного в единый ритм экстаза,
Это дробная часть целого духа,
Схваченная в страстном величии экстримов,
Это существование ограниченное, вознесенное в зенит блаженства,
Счастливое от наслаждения одним прикосновением высших вещей,
Запечатал в свою маленькую бесконечность,
Тот бесконечный мир, сотворенный Временем и Ему смотрящий в лицо,
Отблеск небольшой великого восторга Бога.
Мгновения тянулись по направлению к вечному Сейчас,
Часы приоткрыли бессмертие,
Но, удовлетворенные своим возвышенным содержимым,
Они прекращались на пиках, чьи вершины лишь на полпути к Небесам,
Указывали на высоты, на которую никогда не восходили,
К той грандиозности, в чьей атмосфере они не могли бы жить.
Приглашая в свою возвышенную и изысканную сферу,
К своим безопасным и утонченным пределам,
Это создание, цепляющееся за свои границы ради чувства безопасности,
Эти высоты отвергли зов великого приключения.
Слава и сладость удовлетворенного желания.
Привязали дух к золотым столпам блаженства.
И это не могло вместить обширность души,
Которой нужна была вся бесконечность для дома своего.
Воспоминание мягкое, как трава и слабое как сон,
Красота и зов отступили и утонули вдали,
Подобно сладкой песне, угасающей вдали,
На долгой и возвышенной дороге к Безвременному.
Над ним пылала белая тишина.
Дух размышляющий взирал на миры,
И словно бриллиантовый, восходящий свод небес,
Проникая сквозь ясность к невидимому Свету,
Просторные, сияющие области Ума из тишины светились.
Но он сначала встретил простор серебристо-серый,
Где День и Ночь венчались и были едины:
Это был тракт тусклых, переменчивых лучей,
Отделяющий Жизни чувственный поток и уравновешенность Мысли.
Союз неопределенностей
Осуществлял там беспокойное правление,
На земле, оставленной для сомнений и разумных догадок,
Место встречи знания с Неведением.
На своей низшей оконечности властвовал с трудом
Ум, едва видящий и медленно обретающий истину;
Его природа близка к нашей сути земной,
И сродни нашей неустойчивой смертной мысли,
Что взирает с земли на небо и с неба на землю,
Но не знает ни того, что ниже, ни того, что за пределами,
Он ощущает лишь себя и внешние предметы.
Это был первый способ нашего медленного восхождения,
От полусознания животной души,
Живущей в спрессованном объеме форм и событий,
В мире, который она не может ни понять, ни изменить;
Лишь смотрит и действует на данной ей сцене.
И пока чувствует – скорбит и радуется.
Идеи, что ведут затемненный, воплощенный дух,
По тем дорогам страдания и желаний,
В мире, что борется, чтоб Правду приоткрыть,
Здесь обнаружить свою силу быть и Природную мощь.
Здесь создаются формы невежественной жизни.
Что видят эмпирический факт как установленный закон,
И трудятся ради часа, а не для вечности,
И торгуют достижениями своими, откликаясь на мгновения зов.
Замедленный процесс материального ума,
Что служит телу, хотя должен бы управлять и использовать его,
И вынужден опираться на ошибающееся чувство,
Был рожден в этом светящемся сумраке.
Медленно продвигаясь от хромающего начала,
Гипотеза ковыляющая на аргументе,
Возводит свои теории на трон как неоспоримые истины,
Рассуждает от известного наполовину к неведомому,
Строя всегда дом мыслей хрупкий,
И вечно нарушая паутину, которую же сам и сплел.
Мыслитель сумеречный, которому собственная тень личностью кажется,
Двигаясь от минуты к минуте краткой, живет;
Король, зависящий от своих сателлитов,
Подписывает декреты министров невежественных,
Судья, владеющий лишь половиной доказательств,
Голос, провозглашающий громко постулаты неуверенности,
Архитектор знания, но не его источник.
Это могущественный раб своих инструментов,
Считает свое положение низкое, наивысшей вершиной Природы,
Не ведая о своем участии во всех творениях,
В высокомерии своем надменно скромный,
Считает себя порождением из грязи Материи
И принимает творения свои как свою причину.
Он предназначен для восхождения к вечному свету и знанию,
От совершенной наготы человеческой начинается наше восхождение;
Из тяжкой малости земной должны мы вырваться,
Должны исследовать свою природу духовным огнем:
Ползание насекомого – прелюдия нашего славного полета;
Наше человеческое состояние баюкает будущего бога,
Наша смертная слабость – бессмертную силу.
На пылающей вершине этой бледной, мерцающей области,
Где сияние рассвета игралось с родными сумерками,
И помогало Дню расти, а Ночи угасать.
Убегая по широкому и сверкающему мосту,
Он вступил в царства раннего Света
И в область правления наполовину взошедшего Солнца.
Из этих лучей родилась полная сфера нашего ума.
Назначенный Духом Миров,
Чтоб быть посредником с незнающими глубинами,
Первозданный Разум искусный,
Уравновешенный пополам равными крыльями мысли и сомнений,
Трудится непрерывно меж скрытыми пределами существования.
Дышала Тайна в движущимся акте жизни;
Кормилица сокрытая чудес Природы,
Она создавала жизни чудеса из глины Материи:
И высекала узоры паттернов формы вещей,
Раскинула шатер ума в неясном и неведомом Просторе.
Великий Маг, хозяин измерений и устройства,
Что сделал вечность из повторяющихся форм
К странствующему наблюдателю – мысли,
Назначил место на бессознательной сцене.
На земле, волей этого Архи – Разума,
Бестелесная энергия облачилась в одеяние Материи;
Протон и фотон служили Глазу творящему образы,
Чтоб тонкие вещи превратить в физический мир,
И незримое явилось как форма,
Неосязаемое ощущалась как масса.
Волшебство восприятия соединилось с искусством концепции,
И дало каждому объекту интерпретирующее имя.
Идея была замаскирована в телесном артистизме,
И под мистическим покровом странного атомного закона
Был создан каркас, в который чувство могло вместить
Свою символическую картину вселенной.
Даже более великое чудо было сотворено,
Соединяющий свет связал телесные силы,
Сон и грезы дерева и растения,
Чувствительность животного и мысль в человеке,
С сиянием Луча всевышнего.
Это мастерство подтверждало право Материи мыслить,
Прорубало чувствующие проходы в плоти для ума,
И находило способ дать Незнанию возможность познать.
Предлагая свои малые квадраты и кубы слов
Как образы заменяющие реальность,
Мумифицированный мнемонический алфавит,
Помог незрячей Силе прочитать ее труды.
Погребенное сознание пробудилось в ней,
И ныне она грезит о себе, как о человеке пробужденном.
Но оставалась все еще Неведением подвижным;
И Знание не могло прийти и крепко удержать
Это великое изобретение, воспринятое как вселенная.
Специалист жесткого механизма логики
Навязал душе свою искусственную жесткость;
Помощник изобретательного интеллекта,
Он Истину расчленил на удобные фрагменты,
Чтобы каждый мог получить свой рацион из мысли — пищи,
Затем с искусством возвел заново тело Истины убитой:
Услужливый, фальшивый, точный робот,
Заменил духа тонкое видение вещей:
Отшлифованный механизм исполнял работу бога.
Никто истинного тела не нашел, душа его казалась мертвой:
Никто внутренним взором не обладал, способным всю Истину узреть;
Все восхваляли блестящую подмену,
Затем, с тайных высот, вниз хлынула волна,
Вспыхнул ослепительный хаос мятежного света;
Он вверх взглянул и увидел ослепительные вершины,
Он заглянул вовнутрь и спящего бога пробудил.
Воображение призвало свои сияющие отряды,
Что осмеливаются углубиться в неведомые сцены,
Где таятся неведомые никому чудеса.
Поднимая свою прекрасную и волшебную голову,
Она вступила в заговор с родом сестер вдохновения,
Чтобы заполнить мысли небосвод мерцающими туманностями.
Ошибка яркой бахромой окаймляла ризы мистического алтаря;
Тьма стала кормилицей солнца мудрости сокровенной,
Миф знание питал своим лучистым молоком.
Младенец проследовал от тусклой к сияющей груди.
Так Сила воздействовала на растущий мир;
Это искусство тонкое сдерживало свой блеск полноликий,
Лелеяло детство души и вымыслом питало,
Кормившим его незрелую божественность, гораздо более богатым, сладким и нектарным соком
Чем основной продукт – сухая солома пашни Разума,
Которая нагромождала корм из бесчисленных фактов,
Плебейская пища, которой мы сегодня питаемся.
Так проливались вниз из царства утреннего Света,
Мысли эфирные в мир Материи;
Его златорогие стада устремились в пещеру земную – сердце.
Его ранние лучи озаряют сумерки наших глаз,
Его образования юные движут разум земли
К труду и к мечте, и к новому творению,
Чувствовать прикосновение красоты и познавать мир и себя:
Золотое Дитя начало думать и видеть.
В тех светлых царствах сделаны первые шаги Разума вперед.
Во всем невежественный, но жаждущий узнать все,
Там начинается его любознательное, медленное исследование.
Его ищущая рука всегда хватает окружающие формы,
Вечно надеется найти вовне величественные вещи.
Пылкий и мерцающий золотыми огнями зари,
Бдительный, живет на острие изобретения.
Но все же, что бы ни делал он – это масштаб младенца,
Как если б космос был детской игрой,
Ум, жизнь – игрушки младенца Титана.
Подобно тому, кто строит игрушечный форт,
Чудесно устойчивый пока,
Сделанный из песка на берегу Времени,
Среди сокровенного, безбрежного моря вечности.
Великое Могущество избрало малый, острый инструмент,
Осуществлялась страстно напряженная игра;
Учить Невежество – ее задача трудная,
Стартует ее мысль с изначальной, не знающей Пустоты.
И то, чему она учит, она сама должна постигнуть,
Знание пробуждая из его сонного логова.
Поскольку знание к нам как гость не приходит,
Призванный в нашу обитель из внешнего мира;
Обитатель и друг нашего сокровенного «я»,
Оно укрылось за нашим разумом и погрузилось в сон;
И медленно пробуждается под ударами жизни;
Великий даймон несформированный, покоится внутри,
Пробудить, придать ему форму – задача Природы.
Все было хаосом, смешением истины и лжи,
Среди глубоких туманов Неведения ум искал;
Он внутрь себя всматривался, но Бога не узрел.
Временная дипломатия материи
Истину отрицала, чтобы могли жить мимолетные правды,
И Божество скрывала в вероучениях и догадках,
Чтобы Мир – Невежество расти мог в мудрости неторопливой.
Это был беспорядок, созданный суверенным Умом,
Глядящим с хребта сияющего в Ночи.
В ее попытках первых соприкосновения с Бессознательным:
Эти чуждые сумерки сбивает с толку ее светящиеся глаза,
Ее стремительные руки должны научится осторожному рвению;
Лишь медленное продвижение может вынести земля.
Но все же ее сила не походила не слепую мощь земли,
Вынужденную пользоваться временными инструментами,
Изобретенными жизненной силой и плотью.
Земля все воспринимает сквозь призму сомнительных образов,
Она все постигает в потоках зрения беспокойных,
Малыми огнями, зажженными прикосновением ищущей мысли,
Не приспособлена к прямому внутреннему взору души,
Она видит урывками и спаивает знания клочки,
Превращает Истину в девочку – рабыню своей нужды,
Исключая мистичное единство Природы
Рассекая движущееся Все на кванты и массы,
Она берет за мерную линейку незнание свое.
В своем собственном царстве она понтифик и пророк,
Та великая Сила со своим полу-восходящим солнцем.
Работала в ограничениях, но своим полем владела;
Она знала благодаря привилегии мыслящей силы,
И заявляла инфантильный суверенитет взгляда.
В ее глазах, хотя и обрамленных тенью, был свет,
Взор Архангела, чьи дела знанием вдохновлены
И формирует мир в своем далеко-видящем огне.
В своем царстве она не спотыкается и не терпит поражения,
Но продвигается в ограничениях тонкой силы,
Через которые Ум может шагнуть по направлению к солнцу.
Кандидат на высшее господство,
Она прорубила проход от Ночи к Свету,
И искала недостижимое Всеведение.
В три тела воплощенная, карликовая тройственность была ее слугой.
Первое, из трех наименьшее, но крепкое телом,
Низколобое, с квадратной и тяжелой челюстью,
Пигмейская мысль, нуждающаяся в границах жизни,
Вечно согбенная, чтобы ковать факты и форму.
Поглощена, заключена во внешнем зрении,
За свой стандарт берет надежное основание Природы.
Искусный техник, но грубый мыслитель,
Кузнец, приковывающий Жизнь к колеям привычки,
Покорный тирании Материи грубой,
Узник форм в которых работает,
Себя привязывает к тому, что создает.
Раб застывшей массы абсолютных правил,
Воспринимающий привычки мира как Закон,
Воспринимающий привычки разума как Истину.
В той области конкретных образов и событий,
Вращаясь в кругу изношенных идей,
И вечно повторяя старые, знакомые действия,
Живет довольствуясь простым и хорошо известным.
Любит старую землю, что местом обитанием была:
Питая отвращение к переменам, как к дерзкому греху,
Не доверяя открытиям новым,
Лишь шаг за шагом осторожно продвигается.
И неизвестного страшится как смертельной бездны.
Благоразумный казначей своего невежества,
Он сторонится авантюры, и хлопает глазами на славную надежду,
Предпочитая вещей безопасную опору,
Опасной радости простора и высот.
Медлительные впечатления мира в его трудящемся уме,
Отпечатки запоздалые, неистребимые почти,
Посредством скудости себе цену набивают;
Воспоминания, старые, надежные – вот основной капитал его:
Он видит абсолютным то, что чувство может ухватить:
Факт внешний засчитывает как единственную истину,
Мудрость отождествляет с приземленным взглядом,
Вещи, давно известные и поступки, всегда совершаемые,
Служат ему перилами для цепкого удержания
Безопасности на ступеньках Времени опасных.
Доверие к этому небес – это утвержденные древние пути.
Непреложные законы, которые человеку не дано менять,
Священное наследие от великого, мертвого прошлого,
Или единственный путь, который Бог предназначил жизни,
Жесткая форма Природы, не подлежащая изменениям,
Часть грандиозного распорядка вселенной.
Улыбка Хранителя Миров
Послала некогда этот охранный Разум на землю,
Чтобы все оставалось в своем неизменном типе,
И со своей мирской позиции больше не сдвигаться.
Кто-то это кружение видит, верный предначертанной задаче,
Неутомимый в круге предписанной традиции;
В разрушенных и рассыпающихся канцеляриях Времени,
Стоит на страже перед стеной обычая,
Или в округе древней Ночи смутной,
Дремлет на камнях внутреннего двора,
И лает на каждый недружественный свет,
Как на врага, который мог бы в дом к нему вломиться,
Сторожевой пес дома духа, огражденного чувствами,
Охраняющий от незримых пришельцев,
Кормящийся остатками от жизни и Материи костями,
В своем логове объективной уверенности.
И все же за этим стоит космическая мощь:
Величие размеренное хранит свой грандиозный план,
Непостижимое тождество задает ритм поступи жизни;
Неизменные орбиты звезд, бороздят инертный Космос,
И миллионы видов следуют единому, безмолвному Закону.
Огромная инертность – это защита мира,
Даже в перемене сохраняется неизменность;
В инерцию революция погружается,
И в новом обличии снова исполняет свою роль;
Энергия действует, стабильность есть ее печать:
На груди Шивы пребывает тот громадный танец.
Пришел огненный дух, следующий из трех.
Горбатый всадник на диком красном осле,
Поспешный Разум спрыгнул вниз, львиногривый,
Из великого мистического Пламени, миры окружающего,
И своим страшным острием пожирающего сердце бытия.
Оттуда протянулось пылающее видение Желания.
Тысячи обличий несло, и приняло бесчисленные имена,
Нужда во множественности и неуверенности
Вечно подталкивает к поиску Единого,
По дорогам бесчисленным, через просторы Времени,
Сквозь цепи нескончаемых различий.
Пылает в сердце каждого огнем неясным,
Сияние, мерцающее в мутном потоке,
Огнем вздымалось к небесам, и опадало, поглощалось бездной и в аду тонуло,
Взбиралось, чтобы принести Истину вниз, в грязь,
И для нечистых целей использовало блистающую Силу;
Хамелеон огромный – синий, золотой и красный,
Обращаясь в серого, черного и буро-коричневого,
Голодное, оно взирало с пестрой ветви жизни,
На насекомых радостей, свою излюбленную пищу,
Нечистое пропитание в роскошном оформлении,
Питая страсть великолепную своих оттенков.
Огненная змея с хвостом из серой тучи,
Сопровождаемая роем – грезой сверкающих мыслей.
Поднятая голова с многоцветным множеством дрожащих гребешков,
Облизывала знание дымным языком.
Поток, всасывающий воздух в пустоту,
Основывал на пустоте величественные утверждения,
В Ничто рожденное, в Ничто возвращенное,
Однако, все время, невольно стремился
К сокрытому Нечто, что является Всем.
Страстно желая отыскать, и неспособный удержать,
Яркая неустойчивость была его знаком,
И ошибаться – его врожденный тренд, природная наклонность,
Сразу же склонный к бездумной вере,
Считал истинным все, что льстило его надеждам,
Лелеял золотые пустяки, порожденные желаниями,
И нереальное хватал как пищу.
Во тьме он открывал светящиеся формы;
Всматривался в тень повисшую в полусвете,
Он видел раскрашенные образы, нацарапанные в пещере Фантазии;
Или кружил в ночи предположений,
На камеру воображения схватывал
Яркие сцены обещаний, высвеченные вспышкой мимолетной,
Фиксировал в воздухе жизни стопы торопливых грез,
Хранил отпечатки прошедших Форм и Сил сокрытых,
И образы блеснувшие полузримых истин.
Порыв нетерпеливый схватить и обладать,
Не ведомый ни разуму, ни видящей душе,
Был его первым естественным порывом и последним,
Он жизненную силу расточал, чтоб невозможного достичь:
Прямые, ясные дороги презирал, и мчался по окольным, извилистым тропам,
И завоеванное оставлял, ради еще не испытанных вещей;
Видел нереализованные цели, как сиюминутную судьбу,
И пропасть выбирал, для своего прыжка по направлению к небесам.
Авантюра – его система в жизненной игре,
И принимал выгоды случайные как надежные результаты,
Ошибка не состоянии обескуражить его самоуверенный вид;
Не ведал всей глубины закона путей существования,
И даже поражение не в состоянии замедлить его огненную хватку.
Единственный шанс оправдывал все остальное.
Попытка, не победа, была очарованием жизни.
Неуверенный победитель ненадежных ставок,
Инстинкт – его мать, а жизненный разум – прародитель,
Бежит в этой гонке, приходит последним иль первым.
И все же его труды были не напрасны, не малы и не тщетны;
Он вскармливал часть силы бесконечности,
И создавать мог возвышенные вещи, какие его воля пожелает;
Страсть схватывала то, что упускал спокойный разум.
Инсайт импульса прыжком прокладывал возможность ухватить
Высокую Мысль на небесах, сокрытую в сияющей дымке,
Улавливал отблески, что открывали таящееся солнце:
Полу-интуиция озарила его ощущения;
Бросал трезубец молний и попадал в незримое.
Видел во тьме и рассеяно моргал на свету,
Неведение было его полем и неизвестное – призом.
Из всех этих Сил, последняя была самая могучая.
Пришедшая позже из далекого уровня мысли,
В сумбурный и беспорядочный мир Случая,
Где все грубым ощущалось и делалось слепо,
И все же, что виделось случайным, казалось неизбежным,
Пришла Разумность, приземистая, божественная мастерица,
К своему узкому дому на острие Времени.
Адепт ясных замыслов и проектности,
С задумчивым лицом, и пристальным, внимающим взглядом,
Она заняла свое устойчивое и неизменное место,
Сильнейшая, мудрейшая из троллеподобных Трех.
Вооруженная своими линзами, линейкой и щупом,
Она вглядывалась в предметную вселенную,
На множества, что в ней живут и умирают,
И на тело Пространства, и на душу Времени бегущую.
И взяла в свои руки землю и звезды,
Чтобы попытаться что-то сделать из этих странных вещей.
В своем трудящемся, целеустремленном уме,
Изобретая свои схемы реальности.
И геометрические кривые ее плана – времени,
Она неторопливо множила свои надрезы на теле Истины.
Нетерпеливая к загадке и неизвестному,
Нетерпимая к беззаконию и уникальности,
Навязывая размышление проявлениям Силы,
Навязывая ясность непостижимому,
Она стремилась мир мистичный к правилам свести.
Она не знала ничего, но надеялась познать все вещи.
В темных областях подсознания, некогда лишившихся мысли,
Ниспосланной Разумом всевышним,
Чтоб бросить этот луч на неясный Простор,
Несовершенный свет ведущий ошибающуюся массу,
Силой чувства, идеи и слова,
Она выискивает процесс, субстанцию и причину Природы.
Чтобы гармонизировать всю жизнь мысленным контролем,
Она все еще с огромным напряжением пытается бороться с путаницей,
Не зная ничего, кроме своего ищущего ума,
Она пришла, чтоб от Неведения мир спасти.
Суверенная труженица, на протяжении веков,
Блюдущая и возобновляющая все что есть,
Она уверенно взяла на себя грандиозную ношу.
Там, низко склоненная, сидит могучая фигура,
Склонившись над дуговыми лампами своей домашней фабрики,
Среди стука и звона своих инструментов.
Серьезный взор в ее творческих глазах,
Принуждающий пластичную субстанцию космического Ума,
Она устанавливает жесткие изобретения мозга своего
В паттерны неизменности вечной:
Равнодушная к немой космической нужде,
Не осознающая слишком близких реальностей,
Мысли безмолвной, безголосого сердца,
Она склоняется к созданию своих кредо и кодексов железных,
И металлических конструкций, чтоб жизнь в темницу заточить,
Модели механические всех существующих вещей.
Для зримого мира, она прядет задуманный мир:
Она прядет жесткие, но невещественные нити,
Свою тончайшую словесную паутину абстрактной мысли,
Свои сегментарные системы Бесконечного,
Свои теодицеи и космогонические карты,
И мифы, которыми она объясняет необъяснимое.
Волей помещает в тонком воздухе ума,
Словно карты, развешанные в школе интеллекта,
Широкую Истину втискивает в узкую схему,
Свои бесчисленные, строгие и воюющие философии,
Из Природного тела феномена
Она вырезает острым лезвием Мысли жесткие линии,
Подобно рельсам для силы Мирового Мага, по ним бегущей,
Своей науки абсолютной и точной.
На огромных и голых стенах человеческого незнания,
Исписанных вокруг глубокими, немыми иероглифами Природы,
Она записывает четким демотическим письмом
Обширную энциклопедию своих мыслей;
Алгебру знаков своей математики,
Свои числа и формулы непогрешимые,
Она возводит, чтоб закрепить свое итоговое представление вещей.
И рассеивается повсюду, словно в космической мечети,
Высеченные священные стихи ее законов,
Искусные узоры ее замысловатых арабесок,
Искусство ее мудрости, ее преданий мастерство.
Это искусство, мастерство, единственная ее опора.
В ее возвышенных трудах чистого интеллекта,
В ее уходе от ловушки чувств,
Крушение стен разума не происходит,
Не вспыхивает разрывающая вспышка абсолютной силы,
И нет зарницы света убежденности небесной.
Миллион лиц несут ее знание здесь,
И каждое лицо обернуто в тюрбан сомнения.
Ныне все под вопросом, все сводится к ничто.
Некогда монументальные в своем массивном ремесле,
Ее великие и древние писания исчезают,
И на их место заступают строгие эфемерные знаки;
Это непрерывное изменение означает прогресс в ее глазах.
Ее мысль – бесцельный, бесконечный марш.
И нет вершины, на которую она могла бы стать,
И одним взглядом узреть целостность Бесконечного.
Незавершенная игра – таков труд Разума.
Любая сильная идея может использовать ее как инструмент;
Любое дело принимая, она позицию свою отстаивает.
Открытая для каждой мысли, она не может знать.
Извечный Адвокат, восседает как судья,
Облаченный в неуязвимые доспехи логики,
Тысяча бойцов за сокрытый трон Истины,
Установленный как седло на высоком коне аргумента,
Чтобы вечно состязаться словесным копьем,
В фиктивном турнире, где выиграть никто не может.
Оценивая ценность мысли строгими проверками,
Уравновешена она восседает в пустой, просторной атмосфере,
Отстраненная и чистая в своем беспристрастном равновесии.
Ее суждения кажутся абсолютными, но ни одно не бесспорно;
И Время отменяет все ее вердикты в апелляции.
Хотя, знание ее подобно солнечным лучам в нашем тлеющем уме,
Ее знание притворяется нисходящим из чистого небесного свода,
Ее лучи – лишь освещение фонаря в Ночи;
Она набрасывает сверкающее покрывало на Неведение.
Но ныне утрачена ее древняя, суверенная власть
Править высоким царством ума по ее абсолютному праву,
Сковывать мысль непогрешимой цепью логики,
Или узреть Истину обнаженной в ярком абстрактном сиянии.
Хозяйка и рабыня сурового феномена,
Она путешествует по дорогам ошибающегося взгляда,
Иль наблюдает за упорядоченным, механическим миром,
Созданным для нее, и ее инструментами.
Вол, запряженный в повозку доказанного факта,
Она тащит знания огромные тюки сквозь пыль Материи,
Чтобы достичь грандиозного базара полезности.
Подмастерье, она выросла до старого труженика;
Подкрепленное чувство – арбитр ее исканий.
Сейчас она использует как пробный камень.
Как если бы она не знала, что факты – это правды шелуха,
Ту шелуху она хранит, отбрасывая в сторону суть.
Древняя мудрость в прошлом угасает,
Века эпох превращается в пустую сказку,
Уходит Бог из пробужденной мысли,
Старая, отвергнутая греза более не нужна:
Она лишь ищет механические ключи Природы.
Интерпретирует неизбежные законы, подобные камню,
Она копает в тяжелой, покрывающей почве Материи,
Чтобы раскопать процессы всех сделанных вещей.
Загруженная, огромная машина, работающая сама по себе, появляется
Перед ее нетерпеливым, восхищенным взором,
Замысловатая и бессмысленная инженерия,
Из судьбоносного, стройного и неизменного Случая:
Искусная, скрупулезная и подробная,
Это грубое и бессознательно точное устройство
Развертывает безошибочный марш, наносит на карту надежную дорогу;
Планирует не размышляя, действует без воли,
Миллиону целей служит без всякой цели,
И строит рациональный мир без всякого ума.
Не имеет движущей силы, ни творца, ни идеи:
Обширные самопроизвольные труды без причины,
Энергия безжизненная, неудержимо влекомая,
Голова Смерти, на теле Необходимости,
Порождает жизнь и зачинает сознание,
Затем недоумевает, почему это сталось и откуда пришло.
Наши мысли – это части огромной машины,
Наши раздумья – порождение закона материи,
Предание мистика было фантазией иль слепотой;
Мы не нуждаемся теперь в душе иль духе:
Материя есть превосходная Реальность,
Несомненное, явное чудо,
Суровая правда вещей, простая, единая, вечная.
Самоубийственное, безрассудное расточение,
Создающая мир мистерией саморастворения,
В пустынном пространстве рассеяло свои раздробленные труды.
Позднее, распадающаяся Сила
Сожмет огромную экспансию, что сотворила:
Тогда завершится этот могучий, но бессмысленный труд,
Пустота останется обнаженной, пустой, как и прежде.
Так, доказанная, коронованная, великая новая Мысль
Объяснила мир и овладела всеми его законами.
Прикоснулась к безмолвным корням, будила скрытые, потрясающие силы;
К служению обязала бессознательных джиннов,
Что спят невостребованные в невежественном трансе материи.
Все было точным, жестким, несомненным.
Но когда на скале Материи эпох, уже утвердилось
Целое, стоящее крепко, безопасно и четко,
Обратно все рассыпалось в океане сомнений;
Эта прочная схема растворилась в бесконечном потоке:
Она встретила бесформенную Силу, изобретателя форм;
Она внезапно наткнулась на невидимые вещи:
Молния из Истины нераскрытой,
Ошеломила ее взор, своим необъяснимым блеском,
И прорубила бездну между Реальным и Познанным,
Пока все ее знание на стало казаться неведением.
И снова мир стал чудной паутиной,
Магическим процессом в магическом пространстве,
Чудесными глубинами, непостижимые умом,
Чей источник теряется в Невыразимом.
Вновь мы сталкиваемся с безмолвным Неизведанным.
В крушении ценностей, в огромном разломе судьбы,
В грохоте разрухи ее обрушившегося труда,
Она потеряла свой ясный хранимый, сконструированный мир.
Остался танец квантов и произвол случая.
В величественном, сбивающемся вихре Энергии:
Движение непрестанное в безграничной Пустоте,
Изобретало формы без мысли и цели:
Необходимость и Причина были призраками бесформенными;
Материя был случайностью в потоке бытия,
Закон – лишь механической привычкой, работающей от и до, силой слепой,
Идеалы, этика, системы не имели основания.
И вскоре рушились или жили без санкции:
Все обратилось в хаос, тяжесть, столкновение и борьбу.
Идеи воинствующие и яростные обрушились на жизнь;
Давление жесткое анархию подминало,
Свобода была лишь именем эфемерным:
Творение и разрушение, вальсировали за руки взявшись
На груди трепещущей и разрываемой земли;
Все в мире танцевало в хороводе Кали.
Так спотыкалась, тонуло, растекалось в Пустоте,
Хватаясь за опору, за почву, чтобы встать,
И видела она лишь тонкий, атомный Простор,
Распыленные, редкие точки – субстанцию вселенной,
В которой плывет твердый лик проявленного мира.
Там был лишь событий процесс,
И пластичная, изменчивая Природа,
Сильная Смертью, чтоб убивать иль создавать,
Всемогущая сила расщепленного незримого атома.
Остался один шанс что здесь, может быть, сила,
Освободить человека от старых, несовершенных средств,
И оставить его сувереном на сцене земной.
Чтобы Разум тогда мог ухватить изначальную Силу,
И вести ее колесницу по дорогам Времени.
Тогда все сможет служить нуждам думающей расы,
Абсолютное Государство обретает порядок – абсолют.
К стандарту совершенства обрезает все вещи,
И совершенно точную машину построит в обществе,
Тогда, наука и разум, не беспокоясь о душе,
Смогут разгладить спокойно униформу мира,
Вечные поиски насытились бы внешними истинами,
И образец мышления навязали бы уму,
На грезы Духа налагая логику Материи,
Благоразумное животное желая сотворить из человека,
А из его жизни – структуру симметричную.
Это было бы вершиной Природы на непознанной планете.
Великим результатом трудов долгих веков,
Эволюция Земли увенчана, а миссия ее – достигнута.
Так быть могло бы, если дух остался спящим;
Тогда человек мог бы почивать довольный и в мире жить,
Природы господин, который был ее рабом когда-то,
И беспорядок мира в Законе запечатлевший, —
Если только зловещее сердце Жизни не восстанет бунтуя,
И если Господь внутри не изыщет величественнее плана.
Но Душа космическая многолика;
Одно прикосновение может изменить застывший лик Судьбы.
Может внезапно появиться поворот, открыться путь.
Ум более великий может узреть величественнее правду,
Иль можем мы найти ее, когда все остальное терпит крах,
Скрытый в нас самих ключ к совершенной перемене.
От почвы возносясь, где наши дни ползут,
Сознание Земли может обвенчаться с Солнцем,
Наша смертная жизнь – взлететь на крыльях духа,
Наши мысли конечные – общаться с Бесконечностью.
В сияющих царствах восходящего Солнца,
И Все – родиться в силе света.
Все деформированное здесь, там сохраняет свою радостную форму,
Здесь все смешано и искажено, там – чисто и едино;
Но каждое – лишь проходящий шаг, фаза мгновения.
Пробудившись к великой Истине за пределами своих дел,
Посредница воссела, и труды свои узрела,
И ощутила в них чудо и мощь,
Но знала и силу стоящую за ликом Времени:
Она исполнила задачу, следовала данному знанию,
Ее глубокое сердце стремилось к великим идеалам и совершенным вещам,
Из света взирала на более обширный свет:
Сияющая ограда, вокруг нее возведенная, сужала ее силу;
Верная своей ограниченной сфере, она трудилась, но знала,
Что ее высочайшее, широчайшее видение – лишь половина поиска,
А ее деяния величайшие – лишь переход или этап.
И не для Разума было создано творение,
И не Разумом могла быть зрима Истина,
Которую сквозь покровы мысли и чувств экран
С трудом взор духа мог уловить,
Затемненный несовершенством наших представлений,
Малый Ум к вещам привязан малым:
Его ощущение – лишь внешнее прикосновение духа,
Полупробужденный в мире темного Бессознательного;
Он свои существа и формы ощупывает,
Подобно тому, кто впотьмах оставлен в невежественной Ночи.
В этой малой форме новорожденного ума и чувства,
Желание – это крик детского сердца, что взывает о блаженстве,
Рассудок наш лишь создатель игрушек,
Законодатель в странной игре с препятствиями.
Но она и ее карликовые помощники, чей взгляд уверенный
Ограниченную перспективу принимали за отдаленную цель.
Мир, который она создала – это временный отчет
Странника по направлению к полуоткрытой истине в вещах,
Бредущего между незнанием и неведением.
Ибо ничто не познано, пока хоть что-то остается скрытым;
Истина познана лишь тогда, когда увидено все.
Привлеченная Всем, что на деле Одно,
Она жаждет света более возвышенного чем ее собственный;
Она мельком замечает лик Бога, сокрытого ее же культами и кредо:
И узнает, что до сих пор обнаруживала лишь форму, оболочку,
Но еще надеется узреть его в своем сердце,
И ощутить его тело реальности.
Пока что там лишь маска, не лицо,
Хотя иногда два скрытых глаза появляются:
Разум не может сорвать ту мерцающую маску,
Ее усилия лишь заставляют ее светится сильнее;
Она увязала Неделимое в пучки;
Осознавая, что ее руки слишком малы, чтобы удержать великую Истину,
Она разбивает знание на чужеродные части,
Или высматривает исчезнувшее солнце сквозь разрывы в облаках.
Она смотрит, но не понимает того, что видит,
Сквозь замкнутые образы конечных вещей
Бесконечности мириады аспектов.
Однажды Лицо должно сквозь маску просиять.
Невежество наше – это куколка Мудрости.
Наша ошибка соединяется с новым знанием на своем пути,
Эта тьма – есть почерневший узел света;
Рука об руку танцует Мысль с Незнанием
На серой дороге, что стелется по направлению к Солнцу.
Даже когда ее пальцы возятся с узлами,
Которые переплетаются в своем странном союзе,
В моменты их брачного столкновения
Иногда прорываются вспышки озаряющего Огня.
И даже здесь поныне есть величественные мысли, что бродят одиноко:
Вооруженные они пришли с непогрешимым словом,
В одеянии интуитивного света,
Который есть благословение от Божьих очей;
Вестники Истины далекой, они пылают,
Приходя с края вечности.
Из бесконечности огонь придет,
Величественный Гнозис мир обнимет,
Пересекаясь в далеким всеведением,
На сияющих морях из спокойного сосредоточения Единого,
Чтобы озарить глубокое сердце сущего и вещей.
Вневременное знание оно принесет Уму,
Свою цель – жизни, а для Незнания – его завершение.
А свыше, в высокой бездыханной стратосфере,
Затмевая карликовую троицу,
Жили претенденты на безграничное Запредельное,
Пленники Пространства, окруженные конечными небесами,
В непрестанном круговороте часов,
Томясь по вечности ясным дорогам,
Из положения своего высокого, смотрели вниз, на этот мир,
Два солнцеглазых Гения, свидетельствующие все, что есть.
Сила, способная поднять мир отстающий
Мчалась властная, огромная, высококрылая Жизнь – Мысль,
Не привыкшая ступать по твердой, неизменной почве:
Привыкшая к лазурной бесконечности,
Она парила в залитом солнце небе и в воздухе, насыщенном звездным светом;
И видела вдали достижимый дом Бессмертного,
И слышала вдали голоса Богов.
Иконоборец и разрушитель Времени твердынь,
Превосходящая ограничения и нормы,
Она зажигала мысли, что сияют сквозь века,
И побуждала к действию сверхчеловеческую силу,
Настолько далеко, насколько могли ее унести крылья самости – аэроплана,
Посещая будущее в великих, блистающих рейдах,
Она разведывала перспективы судьбы грез.
Способная постигать, но не достигнуть,
Она чертила свои карты – концепции и видение – план,
Слишком грандиозные для архитектуры смертного Пространства.
Там, в бескрайности, где нет для ног опоры,
Создатель Идей бестелесных,
Бесстрастный к крику жизни или чувства,
Беспримесный мыслящий Ум обозревал космическое действо.
Архангел белого, трансцендентного царства,
Она узрела мир с высот уединенных,
Сияющих в пустой и отдаленной атмосфере.
Конец песни десятой, книги второй.