Страна гор и залитые солнцем равнины
И реки — великаны, бредущие к просторным морям,
Поле творения и духовной тишины,
Молчание, поглощающее акты жизни в своей глубине,
Из трансцендентного подъема мысли, к небесному прыжку,
В размышляющий мир мечтаний и транса,
Наполненный мощнейшими трудами Бога и человека,
Где Природа казалась грезой Божества,
Где обитали красота, милость и величие,
И приютилось детство воплощенного Пламени.
За ней приглядывали тысячелетние силы
И таинственные божества грандиозного прошлого,
Вглядывались в нее и видели приближение божеств грядущего,
Как будто этот магнит притягивал их силы незримо.
Земная сосредоточенная мудрость вещала ее спокойному сердцу;
Взбираясь к последним вершинам мысли, чтобы соединиться с богами,
Земные мысли превращая в сияющий трамплин,
Чтобы нырнуть в космический простор,
Знание мыслителя и провидца
Видело незримое и мыслило немыслимое,
Отворяло огромные врата неизвестного,
И разрывало горизонты человека – в бесконечность.
Беспредельный размах был придан смертным действиям,
Красота и искусство возвысились из человеческих глубин;
Природа и душа состязались в благородстве.
Этика человека настраивалась под тон небесный;
Гармонией оттенков роскошных тонов культуры
Чувства очищали и расширяли их охват,
Чтобы слышать неслышимое и прозревать невидимое,
И учила душу парить за пределы известных вещей,
Жизнь вдохновляя превзойти себя и разорвать ограничения.
Стремясь к незримому миру Бессмертных.
Оставляя безопасность земную, отважившись крыльями Ума
Нести ее над исхоженными полями мысли,
Пересекая таинственные моря Запредельного,
Чтобы жить возле Солнца, на высотах орлиных.
Там Мудрость восседает на вечном престоле.
Все повороты жизни вели ее к символическим дверям,
Допускающим к тайным Силам, которые были родственны ей,
Адепт истины, посвященная в блаженство,
Мистическая пуджари, училась в школе Природы,
Осознавая чудо сотворенных вещей,
Она возложида тайны глубинных раздумий сердца своего
На алтарь Чудесного;
Ее часы были ритуалом в безвременном храме;
Ее дела стали жестами священнодействия.
Облаченные в ритм высших сфер,
Слова использовались как иератический инструмент
Для освобождения заключенного духа,
В общении с дружественными богами.
Иль это помогало выковать новые, выразительные формы
Того, что трудится в сердце жизни,
Некой извечной Души в людях и вещах,
Искательницы неведомого и нерожденного,
Несущей свет из Невыразимого,
Чтобы сорвать покров последних тайн.
Глубокие философии указывали земле на небеса,
Иль на основании широком как космическое Пространство,
Возвышали земной ум к сверхчеловеческим высотам.
Превосходя черты, что внешний взор удовлетворяют,
Но прячут от взгляда то, что живет внутри,
Скульптура и живопись сосредотачивали чувство
На неподвижной грани внутреннего взора
Проявляли образ незримого,
И раскрывали все значение Природы в форме,
Или улавливали Божественное в теле.
Архитектура Бесконечного
Здесь открывала внутренние, размышляющие формы,
Воплощенные в широких просторах парящего камня:
Музыка низводила небесные стремления, песня
Владела сердцем поглощенным, погруженным в восторженные глубины,
Соединяя человека с космической мольбой;
Интерпретирующие движения танца
Формировали идею и настроение в ритмичном взмахе
И позе; тонкие ремесла в утонченных линиях
Увековечивали память быстрого мгновения,
Или показывали в резном изгибе, дизайна чаши
Лежащие в основе образцы незримого:
Поэмы в величии отпечатавшиеся, как движущиеся миры,
И метрический импульс, с голосом океана,
Интерпретировали величие, сокрытое в сердце Природы,
Но ныне брошенное в многоголосую славу речи –
Красоту и возвышенность ее форм,
Страсть мгновений ее, настроений,
Вознося человеческое слово ближе к божественному.
Человеческий взор мог проникнуть во внутренние царства;
Его исследование открыло закон чисел,
И упорядочило движение звезд,
На карту наносил зримые очертания мира,
Отслеживал процесс своих мыслей или создавал
Теоретическую схему разума жизни.
Все это она впитывала как пищу для своей природы,
Но лишь этим было нельзя насытить ее обширную Суть:
Человеческий поиск ограничен своими достижениями,
Они ей казались великими и ранними шагами,
Рискованного, юного духа исследующего,
Который еще не видел своим собственным природным светом;
Вселенную изучал испытывающими ударами,
Или тянулся, чтоб истину найти божественным скипетром ума;
Растущего там в бесчисленных направлениях,
Но не было видения широчайшего души,
Еще не было обширного, непосредственного, мгновенного касания,
И еще не было искусства и мудрости Богов.
Безграничное знание, превосходящее мысль человеческую,
Счастье, слишком возвышенное для сердца и чувства,
Заключенное в мире и жаждущее освобождения –
Она его в себе ощущала; ожидающего формы,
Оно искало объекты, вокруг которых можно было бы расти,
И натуры сильные, что могли бы выдержать его не отвергая,
Величие ее врожденного царственного духа,
Ее величие и нежность, ее блаженства,
Ее могущество – чтоб обладать, и ее обширная сила – чтоб любить:
Земля стала камнем – ступенью для завоевания небес,
Душа смотрела за пределы границ небесных,
Встречала свет великий из Неведомого
И грезила о сфере трансцендентного действия.
Осознавая вселенскую Самость во всем,
Она обратилась в живущим сердцам и человеческим формам,
К своей души отражениям, копиям и дополнениям,
Закрытым и далеким частям своего существа,
От нее отделенных стенами тела и ума,
Но все же связанных с ее духом божественными узами.
Преодолевая ограду незримую и скрытую оборону,
Уединенность, что отделяет душу от души,
Она желала сделать все едиными огромными объятиями,
Что могут приютить все живые существа,
Вознесенные в великолепную точку видящего света,
Из плотного разделения бессознательной пропасти,
И сделать их едиными с Богом, с миром и собой.
Лишь немногие откликнулись на ее зов:
Еще меньше – ощутили божественность скрытую
И стремились соединиться с божеством собою,
Приближаясь так частичным родством к ее высотам.
Поднимаясь по направлению к светящимся тайнам,
Или осознавая некое великолепие, сокрытое выше,
Они бросались, чтобы найти ее в мгновенной вспышке,
Мерцающего света в небесном просторе,
Но были не в состоянии сохранить видение и силу,
И падали обратно в скучную, обыденную жизнь.
Ум, отважившись на эксперимент небесный,
Растущий к некой обширности, ощутимо близкой,
Испытывал границу неведомого жаждущим касанием,
Они все еще были заключены в зерно человека:
И не могли поспеть за ее неутомимым шагом;
Слишком малы и беспокойны для ее широко ступающей воли,
И слишком узки, чтобы своим взором наблюдать нерожденные Бесконечности,
Их природа утомлялась от слишком грандиозных вещей.
Ибо даже близкие спутники ее мыслей,
Которые могли бы идти ближе всех с ее лучом,
Почитали силу и свет, которые в ней ощущали,
Но не могли равняться с ее душой.
Дружественная, все же слишком великая, чтобы познанной быть,
Она шла впереди них, направляясь к большему свету,
Их лидер и королева, над их сердцами и душами,
Та, которая близка груди, но все же божественна и далека.
Восторженные и изумленные, они взирали на ее шаги,
С богоподобным порывом в движении
К вершинам, слишком далеким для человеческой стати,
Иль медленным, великим усилием многогранным,
Продвигаясь к целям, о которых они с трудом могут помыслить;
Но вынужденные быть спутниками ее солнца –
Они шли, неспособные предшествовать ее свету,
Жаждая, они хватали, простирали руки к ней,
Иль спотыкаясь, следовали тропами, ею проложенными.
Иль страстно желая своей самостью жизни и плоти,
Они цеплялись за нее, ради сердечной пищи и поддержки:
Остальное не было доступно им в воспринимаемом свете;
Не распознавая, они несли ее внутреннюю мощь.
Иль связанные чувством и желающим сердцем,
Обожая путаной, человеческой любовью,
Они не могли постичь тот дух могучий, каким она была,
Или измениться от близости, чтобы стать подобными ей.
Немногие своими душами ее ощущали и трепетали вместе с ней,
Величие ощущалось близким, но все же недоступным уму;
Видеть ее – было призывом к обожанию,
Близость к ней создавала ощущение глубокого единения.
Так люди поклоняются Богу, слишком великому, чтобы познать Его,
Слишком возвышенному и обширному для ограниченной формы,
Они ощущают Присутствие и повинуются мощи,
Обожают любовь, чей восторг проникает в их грудь;
Божественный пыл, ускоряющий биение сердца,
Они следуют закону, возвеличивающему сердце и жизнь.
Открылся для дыхания новый, божественный воздух,
Открылся человеку мир более счастливый и свободный:
Он видит высокие ступени, ведущие к Самости и Свету.
Ее божественные части взывали к верности души:
Которая узрела, ощутила, познала Божество.
Ее воля мощно влияла на их поступки,
Неисчерпаемая сладость ее сердца влекла их сердца,
Они любили существо, чьи границы их превосходили;
Они не могли достичь ее эталона, но ощущали ее прикосновение,
Отвечая, как цветок солнцу отвечает,
Они отдали себя ей и более не просили.
Более великую, чем они сами, слишком обширную для их понимания,
Их умы ни понять не могли, ни полностью узнать,
Их жизни отвечали ей, двигались ее словами:
Они ощущали божество и повиновались зову,
Отвечали ее руководству и ее работу делали в мире;
Их жизни, их натуры были приведены в движение ее сущностью,
Как будто истина их большего Я,
Приняла облик божественности,
Чтобы возвысить их за пределы уровня земного.
Они ощущали большое будущее, которое встречает их поход;
Она владела их руками, она выбирала им пути:
Они продвигались по направлению к великим, неведомым вещам,
Их Вера вела, радость ощущать себя принадлежащими ей;
Они в ней жили, ее глазами видели мир.
Некоторые обратились к ней, своей природе вопреки;
Разрываясь меж изумлением и бунтом,
Влекомые ее очарованием и подчиненные ее воле,
Захваченные ею, стремились ею владеть,
Нетерпеливые подданные, связанные своими жаждущими сердцами,
В оковы вцепившиеся, на которые сетуют больше всего,
Роптали на ярмо, но плакали бы его утратив,
Великолепное ярмо ее любви и красоты:
Иные следовали за ней со слепыми желаниями жизни,
И претендовали на все от нее, как на свою исключительную собственность,
Спешили поглотить ее сладость, для всех предназначенную.
Как земля претендует на свет, для своей отдельной нужды,
Добиваясь ее единственно лишь для своих ревнивых объятий,
Они просили ее о движениях, таких же ограниченных, подобно их,
И жаждали отклика, соответствующего их малости.
Иль недовольны были тем, что она превосходит их способность понять,
И надеялись привязать ее тесно веревками страстей.
Иль находя ее прикосновение желанное слишком сильным, чтобы вынести,
Они обвиняли ее в тирании, которую они же обожали,
В себе усыхали, как от слишком яркого солнца,
Стремясь к великолепию, все же от него отрекались.
Влюбленные гневно в ее луч сладостный и страстный,
Который их земная слабость с трудом выносила,
Они устремлялись, но кричали от желанного касания,
Неприспособленные так близко встречаться с божеством,
Не выносящие Силу, которую не могли вместить.
Некоторые, невольно влекомые ее божественным влиянием,
Переносили это словно сладкие, но чуждые чары;
Не способные восходить к уровням более утонченным,
Они стремились стянуть ее вниз, на свою собственную землю.
Или были вынуждены сосредоточить свои страстные жизни вокруг неё,
Надеялись привязать к человеческим нуждам своих сердец
Ее очарование и славу, что поработили их души.
Но среди сердец этого мира, что ответили на зов ее,
Ни одно не могло стать ей равным и спутником.
Тщетно склонялась она, чтобы сравняться с их высотами,
Слишком чист тот воздух был для дыхания малых душ.
Эти родственные души поднять к своим собственным широтам
Желало ее сердце – и наполнить их собственною силой.
Чтобы в жизнь вошла более божественная Сила,
Дыханием Божества возвеличить время человека.
Хотя она склонилась вниз, к их малости,
Их жизни покрывая своими сильными и страстными руками,
С симпатией относилась к их нуждам и желаниям,
И погружалась в мелководье их жизней,
И встречала, и разделяла сердечные удары радости и горя,
И склонялась, чтобы исцелить их гордость и печаль,
Растрачивая мощь свою, на своей одинокой вершине,
Чтобы вознести к ней крик их стремления,
Хотя она вовлекала их души в свой простор,
И окружала тишиной своих глубин,
И владела как Великая Мать своим ребенком,
Лишь земная поверхность ее несла их бремя,
И смешивала свой огонь с их смертностью:
Ее великая самость жила одинокая, внутри, невостребованная,
Чаще всего в безмолвном покое и движении Природы –
Она ощущала близость, безмятежное единство;
В ней Сила притягивала сверхчеловеческие думы;
К великой радости ее свободного духа
Она присоединяла расцвеченные пылом изумительные жизни,
Животных и птиц, деревьев и цветов.
Они ей сердцем простодушно отвечали.
В человеке живет нечто смутное и волнующее;
Он это знает, но отворачивается от Света божественного,
Предпочитая темное невежество падения.
Среди многих, кто к ней пришел привлеченный,
Она не нашла себе партнера своим высоким задачам,
Товарища своей души, свое другое “я”,
Который был бы создан с ней единым, как Бог и Природа.
Некоторые приближались, были затронуты, загорелись – и потухли,
Слишком велики были ее требования, слишком чиста сила.
Так, собою землю освещая, подобно солнцу,
Все еще в собственном духовном небе далекая орбита,
Расстояние отделяло ее даже от самых близких.
Могучая, уединенная – ее душа обитала, подобная богам.
Пока еще не связанная с основной человеческой сценой,
В узком кругу, молодых, жаждущих сердец,
Начальная школа ее существа и закрытая обитель,
Ученица в делах земного бытия,
Она обучала свои небесные струны выносить прикосновения эти,
Удовлетворенная в своем маленьком саду богов,
Словно бутоны цветка в месте, которое никто не посетил.
Земля вскармливала, еще не ведая, в ней обитающее пламя,
Но все же нечто взволновалось глубоко и смутно узнавало;
Движение возникло и страстный зов,
Радужная греза, надежда на золотое изменение;
Некое тайное крыло билось в предвкушении,
Взрастало ощущение чего-то нового и редкого,
И прекрасное тайком прокралось в сердце Времени,
Затем легкий шепот ее коснулся земли,
И выдохнул, словно затаенная нужда, душой предсказанная;
Глаз великого мира ее распознал,
И удивление поднялось голосом менестреля.
Ключ к Свету, все еще хранился в пещере бытия,
То солнечное слово древнего, тайного смысла,
Ее имя шепталось на устах людей,
Возвышенное и сладостное как вдохновенный стих,
Извлеченное из эпической лиры на крыльях молвы,
Или звенело, подобно поющей мысли поэта Славы.
Но эта вера была подобна символу священному.
Пылкая, не узнанная, неуловимая для понимания,
Ее красота и сила пылающая были видны в отдалении,
Подобно играющим вспышкам уходящего дня,
Слава, недосягаемо божественная.
Не пришло сердце равное, чтоб соединится с ее сердцем,
Ни одна любовь мимолетная, земная ее покой не потревожила,
Ни одна героическая страсть не отважилась силой овладеть;
И ни один взор не потребовал ответа ее глаз.
Сила внутри нее благоговение внушала несовершенной плоти;
Себя защищающий гений в нашей глине,
Распознал богиню в облике женском.
И обратно отпрянул, от запредельного прикосновения,
Земная натура, ограниченная восприятием чувственной жизни.
Сердца людей, влюбленные во все земное,
Не выносят одиноких и бессмертных духов, что приносят
Намеки огненные из бессмертных планов,
Слишком необъятных для душ, не рожденных чтобы дружить с небесами.
Всякий, кто слишком велик, должен жить одиноко.
Ему поклоняются, и ходит он в могучем одиночестве;
Напрасен его труд создать себе подобных,
Его единственный спутник – внутренняя Сила.
Так было и для Савитри некоторое время.
Все поклонялись в изумлении, никто не решался приблизиться.
Ее ум восседал высоко, излучая золотые лучи,
Ее сердце было храмом, наполненным блаженством,
Одинокая лампа светила в доме совершенства,
Образ чистый сиял в святыне без жреца,
Среди окружающих жизней ее обитала душа,
Особняком – до ее судьбоносного часа.
Конец Второй песни, книги четвертой