Начался склон, полого спускающийся вниз;
Скользил по направлению к сбивающему с толку серому спуску.
Чудо идеала, неясное сердце было утрачено;
Это скопление изумительных. Блестящих, тонких грез
И смутные, полу очерченные возвышенности она оставила позади:
Мысль опустилась к более низким уровням; жесткая и напряженная
Она жаждала некой грубой реальности.
Сумерки все еще плыли, но изменили оттенки свои,
И густо окутали уходящую, восхитительную грезу;
Они установились в усталых массах воздуха;
И его символические цвета окрасили тускло красным,
И мнился день маревом, почти зловещим.
Ужасное напряжение осадило ее сердце;
Ее чувства отяжелели от опасной ноши,
И более печальные, величественные звуки стояли в ее ушах,
И через неумолимое разрывы колыхающегося сияния
Ее зрение уловило суматошную спешку равнин,
И облачные горы и бурые, широкие потоки,
И города, вздымающиеся башнями и минаретами,
К бесплодному, неизменному небу:
Длинные причалы и гхаты, гавани белые от парусов,
Занимали ее зрение пока не прошли.
Среди них трудились изнуренные толпы,
Вечно меняющихся, исчезающих групп,
Тщетный кинематограф подсвеченных, призрачных образов,
Окутанных серой мантией грезы.
Воображая смысл в тяжелой круговерти жизни,
Они полагались на непрочное окружение,
И ожидали смерти, чтоб изменить сцену духа своего.
Дикий топот и грохот труда,
Вооруженной жизни и монотонный шум,
И вечно тех же самых мыслей и деяний,
Словно тупо повторяющийся гул
Великой, жестокой машины, осаждал ее душу, —
Серый, недовольный ропот, подобно призраку
Стонущего, шумного, неспокойного моря.
Огромный, нечеловеческий голос циклопа,
Песня строителей Вавилонской башни, вздымающейся к небесам,
Пульс машин и лязг инструментов,
Нес подспудный стон страданий труда.
Словно молнии ограждающие разрывают измученное небо,
Высоко над головой окаймляя тучи сериями вспышек,
Несущихся подобно дыму из красной трубы,
Принуждаемые творения невежественного Ума:
Дрейфуя, она видела как ускользают, словно нарисованные фрагменты
Фантомы человеческой мысли и обманутых надежд,
Формы Природы и искусство человека,
Философии, дисциплины и законы,
И мертвый дух древних сообществ,
Сооружения Титана и червя.
Словно утраченные остатки позабытого света,
Перед ее умом туда пролетали с крыльями, оставляющими след,
Померкшие откровения и спасительные слова,
Исчерпавшие свою миссию и свою способность спасать,
Послания богов – евангелистов,
Голоса пророков, послания исчезающих вер.
Каждое в свой час претендовавшее на вечность, проходили мимо:
Идеалы, системы, науки, поэмы, искусства,
Без устали погибали и вновь возникали,
Неустанно искомые некой созидательной Силой;
Но все было грезами, пересекающими пустое пространство.
Аскетичные голоса одиноких провидцев взывали
На горных вершинах иль на речных берегах,
Или из одинокого сердца лесных полян,
Ища небесный отдых или безмолвный духовный покой,
Или в телах неподвижных подобно статуям, застывших
В трансе, прекращении из мысли бессонной,
Сидели спящие души, и это тоже было грезой.
Все вещи, что прошлое сотворило и убило были там,
Их утраченные, забытые формы, что некогда жили,
И все настоящее любили как проявленное вновь,
И все надежды, что несет будущее, уже потерпели неудачу,
Уже захвачены и истощены в усилиях тщетных,
Повторялись бесплодно из века в век.
Неустанно все возвращалось, настаивая еще и еще,
Из-за радости в мучительных поисках,
И радость трудится, побеждать и терять,
И радость творить и сохранять, и радость убивать.
Кружащие циклы проходили и приходили опять,
Несли все тот же труд и тот же самый конец бесполезный,
Всегда новые формы, и вечно старые, долгие
Ужасающие революции мира.
И вновь раздался великий, разрушающий Голос:
Через бесплодный труд миров,
Его огромная, все отрицающая, все расстраивающая мощь
Сопровождала неведающей ход печального Времени.
«Взгляни на эти фигуры символического царства,
Эти уверенные очертания созидательной грезы,
Вдохновляющей великие, конкретные задачи земли.
В этом движении – параболе человеческой жизни,
Ты можешь проследить последствия, к которым приводит Природа,
К греху бытия и ошибкам в вещах,
И то желание, что побуждает жить,
И неизлечимой болезни человеческой надежды.
В неизменном порядке иерархии,
Где Природа неизменна, человек не может измениться:
Он всегда повинуется ее застывшим законам мутации;
В новой версии, ее давно рассказанной истории,
В вечно кружащихся циклах вращается раса.
Его ум заключен в границы орбит:
Ибо человек – это ум, за пределами мысли он не может парить.
И если он в состоянии оставить свои ограничения, он мог быть в безопасности.
Он смотрит, но не может взобраться к своим более великим небесам,
И даже окрыленный, он падает обратно, на свою родную почву.
Он пленник в сети своего ума
И бьется крыльями души о стены жизни.
Тщетно возносит его сердце страстную молитву,
Блестящим богам, населяющим бесформенную Пустоту;
Затем, разочарованный, он обращается к Пустоте;
И в этом счастливом ничто освобождения просит;
Спокойную Нирвану, своей самости мечту;
Заканчивается Слово в тишине, в Ничто – завершается имя.
Особняком среди тех смертных множеств,
Он к Богу взывает безответно,
Чтобы стать возлюбленным его одинокой души,
Или бросает свой дух в эти пустые объятия.
Или находит свое отражение в безучастном Всем;
Он сообщает неподвижному свою собственную волю,
Приписывает Вечному гнев и любовь,
И тысячи имен дает Невыразимому.
Не надейся Бога призвать вниз, в его жизнь,
Как Вечное сюда ты принесешь?
Во Времени спешащем нет дома для него.
Напрасно ты ищешь цель в Материи мира:
Нет цели здесь, лишь воля быть.
Всё движется, Природой связанное, навеки в кругу неизменном;
Взгляни на эти формы, которые гостят какое-то время и проходят,
На эти жизни, которые томятся и сражаются, а после нет их боле,
На эти конструкции, лишенные вечной правды;
Эти спасительные кредо, что сами себя спасти не могут,
Но погибают в удушающих руках проходящих лет,
Отвергнутые мыслью человека, временем подтвержденная фальшь,
Философии, что обнажают все проблемы,
Но так ничего не решили, с тех пор как началась земля,
И всемогущие науки напрасны,
Которыми человек узнает из чего сделаны солнца,
Все формы преобразуют, чтобы служили их внешним нуждам,
Катаются по небу и плывут под морями,
Но не знают, чем они являются и для чего они пришли;
Эти политики, архитекторы человеческого мозга,
Что сложили стены из добра и зла вокруг человеческого духа,
И дом растрескавшийся, дворец и одновременно тюрьма,
Гниют пока правят, и перед падением крошатся;
Их революции, демона или пьяного бога,
Сотрясающие раненое тело человечества,
Лишь чтоб раскрасить в новые цвета старое лицо;
Эти войны, триумфальная резня, разрушительное безумие,
Столетний труд становится за час напрасным,
Кровь побежденных и победителей корона,
За которые еще не рожденные должны платить своей болью.
Божественный лик героя на частях сатира,
Величие демона, смешанное с полубожественным,
Слава, зверство и позор;
Зачем это все, грохот и труд,
Преходящие радости, безвременное море слез,
Томление, надежда и плач,
Победа, битва и падение,
Бесцельное странствие, что никогда не прекратится,
Труд бессонный, бессвязный сон,
Песня, крики и плачь, мудрость и праздные слова,
Смех человека, ирония богов?
Куда ведет этот марш? Куда паломничество?
Кто хранит карту маршрута или планирует каждый этап?
Или мир сам по себе, идет своей собственной дорогой,
Или там нет ничего, лишь Ум о чем-то грезит?
Мир – это миф, который оказался истинным,
Легенда, рассказанная себе сознательным Умом,
Придуманная и сыгранная на подделанной почве Материи,
На которой стоит в невещественной Пустоте.
Ум является автором, зрителем, сценой:
Лишь Ум есть сущий; и то, что мыслит он — взору предстает.
Если Ум – это все, откажись от надежды блаженства;
Если Ум – это все, отрекись от надежды на правду.
Ибо Ум никогда не сможет коснуться тела Истины.
Ум никогда не сможет душу Бога увидеть;
Лишь тень его он ловит, не слыша его смеха,
Когда от него отворачивается к тщетным, видимым вещам.
Ум – это ткань, сотканная из света и тени,
Где правильное и ошибочное сшиты в своих соединяющихся частях;
Или же Ум – брачный контракт утвержденный Природой,
Меж истиной и ложью, между радостью и болью:
Эту борющуюся пару суд не в состоянии разлучить.
Каждая мысль – это монета золотая из блестящего сплава,
Ошибка и правда – ее две стороны:
Эти империалы чеканки мозга,
И вся его валюта такова.
Не думай вырастить Истину живую на земле,
Или сделать мир Материи домом Бога.
Если там есть Самость, она бестелесна и не рожденная;
Является никем и не бывает ничьим достоянием,
На чем же ты построишь свой счастливый мир?
Отбрось свой ум и жизнь, тогда ты и будешь Самостью,
Всевидящим всеприсутствием, абсолютным, единым,
Если Бог есть, он не заботится о мире;
Все вещи он видит спокойным, безразличным взглядом,
Он обрек все сердца на скорбь и желание,
Он связал всю жизнь своими неумолимыми законами;
Он не отвечает на невежественный голос молитвы.
Вечный, пока эпохи трудятся внизу,
Неподвижный, не затронут ничем из сотворенного им,
Мельчайшей точкой в звездной круговерти
Ему видны и стон зверей, и жребий человека:
Неизмеримо мудрый, он твою мысль превосходит,
Его одинокая радость не нуждается в твоей любви
Его истина не может обитать в мышлении человека:
Если ты Истины хочешь, тогда успокой свой ум
Навеки, убей безмолвным, невидимым Светом.
Бессмертное блаженство не живет в человеческом воздухе:
Как сможет великая Мать свой спокойный восторг
Хранить благоухающим в сосуде хрупком и тесном,
Или вместить свое сладкое, непрерывное блаженство
В сердцах, которые может земная печаль уязвить,
В телах, которые беспечная Смерть может убить по воле своей?
Этот мир, который Бог замыслил, не думай менять,
Не стремись изменить его вечный закон.
Если есть небеса, чьи врата закрыты для горя,
Там радость ищи, которую не можешь на земле отыскать;
Или в нетленной полусфере,
Где Свет естественен и Блаженство царит
И Дух – бессмертное основание для вещей,
Избери свое высокое положение, дитя Вечности.
Если ты Дух, а Природа – твое одеяние,
Сбрось свои облачения и будь обнаженной собой,
Неизменная в своей неумирающей истине,
Навеки одна в безмолвном Едином.
Затем к Богу повернись, ради него оставь все позади;
Забывая любовь, позабыв Сатьявана,
Аннулируй себя в его неподвижном покое.
О душа, утони в его спокойном блаженстве.
Ибо ты должна умереть для себя, чтобы достичь божественных высот.
Я, Смерть, Я – врата к бессмертию».
Но Савитри ответила Богу софисту:
«Ты еще будешь Свет призывать, чтобы ослепить глаза Истины?
Сделаешь Знание ловушкой Неведения,
И Слово – стрелой, чтобы убить мою живую душу?
О Царь, предложи свои дары усталому духу,
И сердцам, которые не могут вынести ранения Временем,
Позволь тем, кто был привязан к телу и уму,
Разорвать эти оковы и убежать в белый покой,
Молящего об избавлении от Божественной игры.
Несомненно, дары твои велики, ибо ты – есть Он!
Но как я буду искать покой в бесконечном мире,
Я, которая вмещаю неистовую силу Матери великой,
Ее взор, обращенный к тому, чтобы прочитать загадочный мир,
Ее волю, закаленную в сиянии солнца Мудрости,
И пылающее молчание ее сердца любви?
Мир – это духовный парадокс,
Созданный нуждой в Незримом,
Бледный подстрочник для восприятия смертных
Того, что вечно превосходит идею и речь,
Символ того, что никогда символизированным быть не может,
Язык исковерканный, с ошибками, но все же истинный.
Эти силы пришли с вечных высот
И погрузились в бессознательную, смутную Бездну,
И вознеслись из нее, чтобы сделать свою чудесную работу.
Душа – есть образ Непроявленного,
Ум трудится, чтобы немыслимое мыслить,
Жизнь – чтобы призвать Бессмертного к рождению.
Тело – чтоб стать ковчегом для безграничной Истины.
Мир не отрезан от Истины и Бога.
Напрасно ты вырыл темную, непреодолимую бездну,
Напрасно ты строишь глухую стену без дверей:
Душа человека проходит в Рай сквозь тебя,
Небесное солнце пробивает свой путь сквозь ночь и смерть,
Моя жизнь – дыхание бессмертного Гостя,
Мое смертное тело – Вечного дом.
Факел уже стал неумирающим лучом,
Жизнь уже стала силой Бессмертного,
Дом стал частью неотделимой домовладельца.
Как можешь говорить ты, что Истина никогда не осветит ум человека,
И блаженство не сможет смертное сердце охватить,
Или Бог в мир снизойти, который он создал?
Если в бессмысленной Пустоте творение возникло,
Если из бестелесной силы Материя родилась?
Если Жизнь смогла взойти в бессознательном дереве,
Своим зеленым восторгом ворваться в изумрудные листья,
И своим смехом красоты расцвести в цветке,
Если чувство смогло пробудиться в ткани, нерве и клетке,
И мысль — ухватиться за серую материю мозга,
И душа – выглянуть из своей тайны сквозь плоть,
Как же безымянный Свет не устремится к людям,
И силы неизвестные не выплывут из сна Природы?
Даже сейчас намеки светоносной Истины, подобно звездам
Восходят в уме Неведения, освещенным лунным сиянием;
Даже сейчас мы ощущаем прикосновение бессмертного Возлюбленного:
Даже если чуть-чуть дверь покоев приоткрыта,
Что может Богу помешать вовнутрь прокрасться,
Или кто запретит Ему поцеловать спящую душу?
Бог всегда рядом, Истина – близка:
Если[БВ1] темное, атеистичное тело не знает его,
Должен ли мудрый Свет отрицать, а свою душу — провидец?
Я не связана мыслью, чувством иль формой;
Я в славе Бесконечного живу,
Я близка к Безымянному и Непостижимому,
И Невыразимое сейчас моя семья и супруг
Но стоя на светлом краю Вечного,
Я открыла, что мир – это Он;
Я встретила духом – Дух, собою – Самость,
Но я полюбила так же и тело Бога моего.
Его я преследовала в его форме земной.
Свобода одинокая не в состоянии сердце утолить,
Которое стало единым с каждым сердцем:
Я – представитель устремленного мира,
Свободу духа моего, я прошу для всех».
Затем прозвучал глубокий крик Смерти.
Как будто под весом бесплодного закона,
Угнетенного своей собственной, бессмысленно упорствующей волей,
Презрительный, уставший и сочувствующий,
Прежний тон нетерпимый более не продолжал,
Но казался жизни подобным, в своих неисчислимых путях,
Трудящимся вечно и ничего не достигающим,
Потому что рождение и перемена, ее смертные силы,
Которыми она продолжается, вокруг установленных пределов,
Обращаясь бесцельно в широком кружении расы,
Чей курс вечно ускоряется и остается тем же самым.
В своей долгой игре со Временем, Роком и Случаем,
Убежденный в тщетности игры, потери иль победы,
Подавленный своим бременем неведения и сомнений,
Которое знание, похоже, что лишь увеличивает и распространяет,
Земной ум погружается в отчаяние, и выглядит
Старым, усталым и обескураженным в своей работе.
И все же, было ли все это ничем, или достигнуто напрасно?
Что-то великое было сделано, какой-то свет, некая сила,
Освобожденная из хватки огромного Бессознательного:
Она выплыла из ночи; свои рассветы наблюдает,
В вечном кружении, где краткий рассвет не задержится;
Эта перемена была в далеком голосе божества;
Его форма ужаса изменилась и допустила
Наше преходящее усилие на вечность,
Еще возникали огромные сомнения в той мощи,
На грандиозные намеки невозможного дня.
Великий голос вздымаясь, воззвал к Савитри:
“Поскольку ты ведаешь мудрость, что превосходит
И покров, и содержание форм,
Восстань, освобожденная видящими богами.
Если ты сохранила свой ум свободным от стресса жестокого жизни,
Ты быть могла бы как они, всеведущей и спокойной.
Но неистовое и страстное сердце запрещает.
Это – буревестник анархической Силы,
Который желал бы мир поднять и вырвать из него
Нерасшифрованный свиток Судьбы,
Власть Смерти и Закон, непостижимую Волю.
Спешащие к действию, нарушители Бога,
Эти великие духи, у которых слишком много любви,
И те, кто приняли твой лик, — ведь в них обоих ты,
Пришли в этом мир, тесных ограничений жизни,
С природой слишком великой, опережающей время.
Поклонники силы, те, кто не знает ее отдачи,
Их гигантские воли двигают тревожные годы.
Спокоен мудрый, молчаливы великие холмы,
Что восстают непрестанно навстречу недостижимому небу,
Покоясь на своей неизменной основе, их вершины
Бессонные в небесном и незыблемом пределе.
На своих устремленных вершинах, возвышенных и спокойных,
На полпути к небесам вознося восходящую душу;
Великие посредники остаются удовлетворенными тем,
Чтоб наблюдать революции звезд:
Недвижно движимые мощью земли,
Они остаются теми же самыми, зрят как эпохи проходят.
Мудрые думают циклами, они слышат поступь
Отдаленных вещей; терпеливые, они хранят невозмутимо
Свою опасную мудрость в глубинах подавленную,
Чтобы хрупкие дни человека не утонули в неведомом,
Подобно тому, как левиафан корабль затягивает
В пучину своих громадных морей.
Смотри как содрогается все, когда боги ступают слишком близко!
Все движется, в опасности, в мучениях, поднимается, рвется.
Спешащие эпохи запнулись бы от скорости такой,
Если бы небесная мощь врасплох застала несовершенную землю
И неприкрытое знание поразило бы эти несовершенные души.
Божества скрывали свою ужасную силу:
Бог скрывает свою мысль и, даже кажется, что Он ошибается.
Но будь спокойна и не торопись в этом медленном и мудром мире.
Могущество твое наполнено ужасной богиней,
К которой ты взывала на заре в лесу туманном.
Не используй свою силу, как дикие души Титана!
Не касайся установленных линий, древних законов,
Уважай покой великий, утвержденных вещей”.
Но Савитри ответила огромному богу:
«Каким покоем ты похваляешься, О Закон, О Смерть?
Разве это не косная поступь омраченного взора
Чудовищных энергий, скованных в застывшем кругу,
Бездушных и каменноглазых, с механическими грезами?
Напрасна надежда души, если неизменный Закон – все что есть:
Вечно побуждают к неизвестному и новому
Стремительные эпохи, оправдывающие Бога.
Какие были бы земные века, если бы эта ограничивающая серость
Никогда не была разбита и великолепие не вышло бы вперед,
Прорывом своего неясного семени, пока человека медленная жизнь
Не устремилась бы поспешно в нежданные, великолепные пути,
Проявленные божественными словами и человеческими богами?
Не навязывай чувствующим сердцам и умам
Ту неизменность тусклую, в которой застыл неодушевленный мир.
Правление бессознательного неплохо для животных племен,
Удовлетворенных жизнью под неизменным ярмом;
Человек же обращается к более благородному движению, хозяина пути.
Я попираю твой закон живою стопой;
Ибо я рождена, чтобы подняться в свободе.
И если я имею силу, позволь моей силе открыться,
Спутником равным незапамятным силам,
Либо позволь моей разочарованной душе погрузиться вниз,
В изначальный сон, Божества недостойной.
Я требую от Времени своего – вечности моей воли,
А в мгновениях Его – Бога самого». Смерть ей ответил:
“Почему благородная и свободная воля должна
Унижаться до мелочных работ преходящей земли,
Свободу позабыв и Вечности путь?
Это ли является высоким использованием силы и мысли,
Чтобы бороться с узами смерти и времени,
Растрачивая силы, которые могли бы достичь богов,
Сражаться и терпеть агонию ранений,
Чтоб ухватить тривиальные радости, которые земля может хранить
В своей маленькой шкатулке преходящих вещей?
Дитя, неужели ты попираешь богов своей стопой
Лишь для того, чтоб выиграть жалкие клочки земной жизни,
Отвергая великое освобождение для того, кого любишь,
Удерживая от раннего восторга небес,
Снисходительного позвавших его душу?
Иль твои руки нежнее чем чертоги Бога?”
Она ответила: “Прямо я ступаю по дороге,
Что сильные руки прорубили мне, прокладывающие наши пути.
Я бегу, где повелевает его голос сладостный и грозный,
Поводья Бога мною управляют.
Зачем он развернул свой замысел широкий великих миров,
Или наполнил бесконечность своим страстным дыханием?
Иль по какой причине он создал мою смертную форму,
И посеял во мне свои яркие и гордые желания,
Если не для того, чтобы свершить, расцвести во мне, любить,
Высекая свой человеческий образ, роскошно сформированный
В мыслях и просторах, и силах золотых?
Далекое Небо может подождать наш приход в своем покое.
Для Бога не сложно построить эти небеса.
Земля была его нелегким материалом, земля – эта слава,
Дарует задачу, борьбу и состязание.
Там – зловещие маски, ужасные силы;
Там, это величие – богов создавать.
Разве дух бессмертный и освобожденный
Всегда, избавлен от хватки Времени?
Зачем это пришло в смертное пространство?
Он дал поручение духу своему в человеке
И начертал сокровенный указ на вершинах Природы.
Свобода – это вечно восседающая душа,
Великая в ограничениях жизни, сильная в узлах Материи,
Прядущая из миров великую материю действия,
Чтобы соткать прекрасную мудрость из грубых, разрозненных нитей,
И любовь, и красоту – из войны и ночи,
Удивительное пари, божественная игра.
Какую свободу имеет душа, которая не ощущает свободы,
Если не обнажилась до конца, и не смогла поцеловать эти оковы,
Которыми Возлюбленный обвил ее хваткой дружеской игры,
Выбирая его тиранию, давление его объятий?
Чтобы прижать его крепче к своему безграничному сердцу,
Она принимает ограничивающий круг его рук,
Изгибается, полная блаженства в его господствующих руках,
И смеется в его роскошном принуждении, совершенно скованная и полностью свободная.
Таков мой ответ твоим соблазнам, О Смерть”.
Неизменное отрицание Смерти встретило ее крик:
“Как бы ты ни была велика, каким-бы ни было твое тайное имя,
Произнесенное в тайных конклавах богов,
Эфемерная страсть твоего сердца не может разрушить
Железный бастион совершенных вещей,
С которыми великие Боги оградили свой лагерь в Пространстве.
Кем бы ты ни была за своей человеческой маской,
Даже если ты Мать этих миров,
И утверждаешь свое право в царстве Случая,
Космический Закон более велик, чем твоя воля.
Даже сам Бог повинуется Законам им сотворенным:
Закон соблюдается и никогда не изменится,
Личность – пузырь в море Времени.
Предвестник великой Истины грядущей,
Твоя душа – создатель ее более свободного Закона,
Провозглашает опорой Силу, что за ним стоит;
Светом свыше, которого никто кроме тебя не видел,
Ты требуешь первых плодов победы Истины.
Но что есть Истина, и кто может найти ее форму
Среди темного, двусмысленного мира,
Населенного неопределенностями Мысли?
Ибо где Истина, и когда была слышна ее поступь
Среди бесконечного гомона ярмарки Времени,
И каков ее голос среди тысяч криков,
Что пересекают внимающий мозг и обманывают душу?
Или Истина лишь высокое звездное имя,
Или неясное, великолепное слово, которым мысль человека
Санкционирует и освящает выбор своей природы,
Желание сердца, надевающее знание как одежду,
Заветная идея, избранная среди избранных,
Любимица мысли среди детей полусвета,
Что громокогласно толпятся на площади ума
Или населяют его спальни во младенческом сне?
Все вещи здесь склоняются между Бога да или нет.
Две силы реальны, но друг для друга неправильны.
Две спутницы – звезды в озаренной лунной ночи ума,
Что вглядываются в две противостоящие стороны горизонта,
Белая голова и черный хвост мистического дракона,
Быстрая и калечная стопы, сильное крыло и крыло поломанное,
Поддерживающие тело неуверенного мира,
Великий, сверхреальный дракон в небесах.
Слишком опасно твоя высокая правда должна жить,
Запутавшаяся в смертной малости Материи.
Все в этом мире истинно, и все же фальшиво:
Его мысли бегут как вечная цифра,
Эти дела разрастаются в круглую сумму нуля.
Так человек является одновременно животным и божеством,
Загадка несочетаемая сотворенная Богом,
Не способная освободить форму Бога внутри,
Существо меньшее, чем он сам, но все же иногда большее,
Животное устремленное, разочарованный бог,
И все же ни зверь, ни божество, но человек,
Но человек, узами связанный с трудом милосердной земли, жаждет выйти за собственные пределы;
Взбираясь по ступенькам Бога к вещам более высоким.
Объекты – видимость и никто не знает их истину,
Идеи – догадки невежественного бога.
Истина не имеет прибежища в земной, иррациональной груди:
И все же без разума, жизнь – клубок грез.
Но разум балансирует над смертной пучиной,
И, в конце концов, становится над планкой сомнений.
Истина вечная не живет в смертном человеке.
А если она обитает внутри твоего смертного сердца,
Яви мне тело Истины живой,
Иль опиши мне черты ее лика
Чтоб я мог ей повиноваться и служить.
Тогда я обратно отдам тебе Сатьявана.
Но здесь есть только факты и Закон со стальными границами.
Я знаю эту истину – что мертв Сатьяван.
И даже твоя нежность не в состоянии привлечь его обратно.
Нет Истины волшебной, чтоб может вернуть мертвого к жизни,
Нет силы на земле, которая могла бы отменить однажды сделанное,
Нет радости сердца, которая могла бы длиться, переживая смерть,
Нет такого блаженства, которое убедило бы прошлое снова жить.
Одна лишь Жизнь может утешить безмолвную Пустоту.
И мыслью заполнить зияние Времени.
Потому оставь своего мертвеца, О Савитри, и живи”.
Женщина ответила Тени могучей,
И когда она говорила, смертность исчезала;
Ее божественная сущность стала видимой в ее глазах,
Свет, небесная греза, лег на ее лицо.
«О Смерть, ты тоже являешься Богом, но все же не Он,
Лишь его собственная темная тень на своем пути,
Как оставляя Ночь, он принимает горний Путь,
И тянет за собой свою цепляющуюся, несознательную Силу.
Ты – бессознательного Бога темный лик,
Его Неведения нераскаянный знак,
Ты – родное дитя, его обширного, сумрачного чрева,
Зловещая преграда на его бессмертии.
Все противоположности – аспекты Божественного лика.
Эти Многие – бесчисленный Один,
Единый множество несет в своей груди;
Он – имперсональный, непостижимый, единственный,
Он – одна бесконечная Личность, взирающая на свой Мир;
Молчание несет великую, безмолвную печать,
Его свет вдохновляет вечное Слово;
Он – Неподвижного глубина и бессмертная тишь,
Это белый, лишенный признаков, пустой, отрицающий покой,
И все же стоит, создатель Самости, всемогущий Господь,
И наблюдает свою исполненную волю формами Богов,
И желания, что подгоняют полусознательного человека,
И сопротивляющуюся и невидящую Ночь.
Эти обширные божественные крайности, эти противоположные силы
Являются правой и левой стороной тела Бога;
Существование сбалансировано меж двух могучих рук,
Противостоит уму неразрешенными безднами Мысли.
Внизу – Тьма, безмерный Свет наверху,
Соединенные в Свете, но разлученные разделяющим Умом,
Стоят лицом к лицу, противоположности неразлучные,
Два противоречия необходимые для великой Мировой работы,
Два полюса, чьи токи пробуждают необъятную силу Мира.
В громадной тайне его Самости,
С равными крыльями, над миром задумчивым,
Он – два в одном, без конца и начала:
Превосходя обоих, он в Абсолют вступает.
Его существование – это мистерия за пределами ума,
Его пути смущают смертное неведение;
Конечное, устроенное в своих малых частях,
Изумленное, не верит в дерзновение Бога,
Который осмеливается быть невообразимым Всем,
И видеть, и действовать, как может Один Бесконечный.
Против разума человеческого, в этом его оскорбление,
Будучи известным, быть вечно непознаваемым,
Быть всем и еще превосходить мистическое целое,
Абсолютный, он поселяется в относительном мире Времени,
Вечный и всезнающий, рождается, чтобы страдать,
Всемогущий, чтобы играть со Случаем и Судьбой,
Дух, и все же Материя и Пустота,
Безграничный, за пределами имени и форм,
Чтоб в теле обитать, едином и высшем,
Чтоб быть животным, человеком, божеством:
Спокойным, глубоким морем он смеется в катящихся волнах;
Универсальный, он есть все – трансцендентальный – никто.
По человеческой справедливости – это преступление космическое,
Всемогущий – обитает за пределами зла и добра,
Оставляя добро его судьбе в мире жестоком,
И зло – править на этой сцене огромной.
Все выглядит противостоянием, борьбой и случаем,
Трудом бесцельным, с незначительным смыслом,
Для глаз, что видят часть и упускают целое;
Люди исследуют поверхность, глубины отвергают их поиск:
Гибридная мистерия бросает вызов взгляду,
Или обескураживающее, низкое чудо.
Все же в безошибочном самомнении совершенного Бессознания,
В ошибке случайной невежественного мира,
Мельком проглядывает план и скрытый Разум.
Есть смысл в каждой запинке и падении;
Природы беззаботность, большей частью лишь поза,
Готовящая шаг вперед, некий глубокий результат.
Искусные ноты вставлены в основную тему партитуры,
Этот миллион диссонансов ставит точку в гармоничной теме
Эволюции, огромного оркестрового танца.
Всевышняя Истина мир принудила быть;
Она себя в Материю завернула как в саван,
Саван Смерти, саван Неведения.
Она принуждает Солнца пылать сквозь безмолвное Пространство,
Пламенный знак ее непостижимой Мысли,
В просторной, размышляющей думе бесформенного эфира:
Она из Знания сделала завуалированный и сражающийся свет,
Из Бытия – субстанцию незнания, бессловесную и тупую,
Из Блаженства – красоту неощутимого мира.
В конечных вещах сознательный Бесконечный обитает:
Спит, вовлеченный в беспомощный транс Материи,
Он управляет миром из спящей, бесчувственной Пустоты;
Мечтая, он вырывается из ума и сердца, и души,
Чтобы трудиться искалеченным, ограниченным на нелегкой землей;
Разбитое целое, он трудится через рассеянные точки;
Эти сверкающие осколки – Мудрости алмазные мысли,
Эти затененные отражения – неведение наше.
Начинается из массы безмолвной в бесчисленных струях,
Формирует существо из мозга и нерва,
Создание чувствующее – из своего удовольствия и боли.
Масса неясных чувств, точка восприятия
Ненадолго оживает, ударам жизни отвечая,
Затем, сокрушенное или истощившее свою силу, оставляет мертвую форму,
Оставляет огромную вселенную, в которой жило,
Не замеченным, незначительным гостем.
Но, растет душа, заключенная внутри своего дома;
Телу дает свое великолепие и силу;
Преследует цели в бесцельном, невежественном мире,
Значение придает земной, бессмысленной жизни.
Пришел мыслящий человек – божественное животное;
Он барахтается в грязи, но все же, в мыслях воспаряет к небесам;
Он размышляет и играет, грезит, плачет и смеется,
Удовлетворяет свои мелкие желания словно зверь;
Он корпит над книгой жизни, изучающим взором.
Из этой путаницы интеллекта и чувства,
Этих тесных пределов конечной мысли,
Он наконец пробудился в одухотворенном уме;
Наступает духовная свобода и светлое пространство:
Он видит проблеск вечности, касается бесконечного,
Он предстает перед богами, в часы великих и внезапных озарений,
Он ощущает вселенную, как свою более обширную самость,
Делает Пространство и Время своей благоприятной возможностью,
Чтобы объединить высоты и глубины в свете своего существа,
В глубине своего сердца тайно разговаривать с Богом.
Но это лишь прикосновения и прожитые высокие мгновения;
Фрагменты Высшей Истины озарили его душу,
Отражения солнца в водах спокойных.
Немногие отважились на последнее, высшее восхождение
И прорвались через границы ослепительного света свыше,
И ощутили дыхание атмосферы более великой,
Получили послания более обширного существа,
И омылись в его необъятном интуитивном Луче.
На вершине Ума есть лучезарные высоты,
Открытые сиянию Вечности,
Пристройки и окружение дома Истины,
Достояния Ума неизмеримые и возвышенные.
Туда человек может приходить, но жить не может.
Космическая Мысль свои просторы расстилает;
Эти мельчайшие части здесь – философии,
Поражающие своей необъятной детальностью,
Каждая – представляет собой всеведущую схему вещей.
Но даже выше может взобраться свет восходящий;
Там есть просторы видения и вечные солнца,
Океаны бессмертного сияния,
Горы огня, штурмующие небесные вершины,
Там пребывая, все становится пламенем видения,
Видения пылающая глава прозрения ум за собой ведет,
Мысль оставляет за собой кометный след;
Пылает озаренное и прозревшее сердце,
В отождествлении чувство зажжено,
Высочайший полет восходит к глубочайшему взору;
В широком раскрытии своего родного неба
Молнии Интуиции движутся в сверкающем пучке,
Преследуя все скрытые истины в их логовах,
Пламенное острие взора, видящего Абсолют;
Пробивается в замкнутые, неведомые убежища самости,
Обыскивают небесные закоулки мозга,
Оккультные палаты сердца освещает;
Копье – открытие, акцент – указание,
Вонзается в покрытие имени, завесу формы,
Донага раздевает секреты души, всего, что только есть,
Мысль там имеет солнечно-яркие глаза откровения,
Слово, могучий и вдохновенный Голос,
Вступает в сокровенные покои Истины
И срывает вуаль с Бога и жизни.
Дальше простирается последняя протяженность безграничного и конечного,
Космическая империя Сверхразума,
Пограничное царство Времени, соседствующее с Вечностью,
Слишком необъятное для опыта человеческой души:
Все здесь собирается под единым небом золотым:
Те силы, что строят космос, занимают свои места
В его доме бесконечных возможностей;
Каждый бог оттуда строит мир своей собственной природы;
Идеи выстроены как группа солнц,
И каждая торжественное ведет содружество лучей.
Толпятся мысли в массах, охваченных единым взглядом:
Все Время – тело одно, Пространство – взгляд единый,
Там – Божества вселенский взор
И там – границы бессмертного Ума:
Эта линия, что разделяет и соединяет полусферы,
Закрывает внутри труд Богов,
Огораживая вечность от усилий Времени.
В своем славном царстве вечного света,
Всем управляющая, никем не управляемая, высшая Истина,
Всесильная, всеведующая и одна,
В стране золотой хранит свой безграничный дом;
В этих коридорах она слышит поступь того, что приходит
Из Непроявленного, чтобы никогда не вернуться,
Пока Неизвестное не узнано, не увидено человеком.
Над протяженностью и сиянием космического Видения,
Над тишиной бессловесной Мысли,
Бесформенная созидательница форм бессмертных,
Безымянная, облаченная в божественное имя,
Превосходящая часы Времени, превосходящая Безвременность,
Великая Мать восседает в лучезарном покое,
И на своих коленях держит вечное Дитя,
Стережет тот день, когда тот обратится к Судьбе.
Там образ нашей Будущей надежды;
Там солнце, которого вся тьма ожидает,
Там – гармония нетленная;
Противоречия мира восходят к ней и становятся с нею едины:
Там – Истина, а все истины мира – лоскутки ее,
Свет – тень которого является невежеством земным,
До тех пор, пока Истина не отодвинет тень, которую сама отбрасывает,
Любовь наши сердца вниз призывают, чтобы исцелить наши споры,
Блаженство, к которому стремятся отверженные печали мира:
Оттуда приходит слава, иногда зримая на земле,
Визиты Божества к человеческой душе,
Красота, и эта греза на лице природы.
Там рождается совершенство из вечности,
К себе призывает совершенство, рожденное во Времени,
Истина Бога, удивляющая человеческую жизнь,
Образ Бога, настигающий конечные формы.
Там, в мире вечного Света,
В царствах бессмертного Сверхразума,
Истина скрывает голову свою в царстве мистерии,
Ее загадка считается неразрешимой рассудком,
В окоченевшей структуре материальных форм,
Живет без загадки, лишенная маски ее лицо и там
Есть Природа и общий закон вещей.
Там, в теле сотворенном из духовного вещества
Камень очага, где пылает вечный Огонь,
Действия транслируют движения души,
Шагает мысль непогрешима и абсолютна,
И жизнь есть непрестанный обряд поклонения,
Жертвоприношение восторга Единому.
Космическое видение, духовное чувство,
Ощущает все Бесконечное, обитающее в конечной форме,
И смотрит сквозь вибрирующий экстаз света,
Открывает сияющий лик Бестелесного,
В истине момента, в мгновении души,
Может пить Вечности медовое вино.
Дух, который не один и бесчисленный,
Это единственная, мистическая, бесконечная Личность в мире своем,
Множит свою мириадную личность,
На всех своих телах ставит печать своего божественного штампа,
И восседает в каждом бессмертном и уникальном.
Неподвижный стоит за каждым дневным актом,
Задний план движения и этой сцены,
Творение поддерживающий своей мощью и покоем,
И перемены – на бессмертном равновесии Неизменного.
Безвременный выступает из странствующих часов;
Невыразимое надевает одежды из речи,
Где все слова его сотканы подобно магическим нитям,
Двигаясь с красотой, вдохновляя своим блеском,
И каждая мысль занимает свое предназначенное место,
Записанная в памяти мира.
Высшая Истина, обширная и имперсональная,
Подбирает безошибочно и обстоятельство, и час,
Эта субстанция – чистое золото, всегда неизменна,
Но ей придана форма сосудов, ради использования духом,
Это золото становится кувшином вина и вазой.
Там все – проявление всевышнее:
Все-Чудесный делает чудом событие каждое,
Все Прекрасный является чудом в каждой форме;
Все-Блаженный поражает восторгом удары сердца,
Чистая, небесная радость – есть использование чувства.
Каждое существо – участник Самости,
Часть миллионномысленного Всего,
Претендент на безвременное Единство,
Сладость множества, радость различия,
Обостренная сокровенностью Единого.
«Но кто может показать тебе славный лик Истины?
Наши человеческие слова могут лишь затенить ее.
Она для мысли – света немыслимый восторг,
Для речи – невыразимое чудо.
О Смерть, если бы ты мог коснуться Истины высшей,
Ты бы стал мудрым внезапно и быть перестал.
Если наши души смогут видеть и любить, и обнимать Истину Бога,
Это сияние бесконечное захватит наши сердца,
Наше существо было бы воссоздано по образу Бога
И жизнь земная стала бы божественною жизнью».
Тогда Смерть последний раз ответил Савитри:
«Если Истина высшая здесь превосходит свою тень,
Разделенная Знанием и восходящими просторами,
Какой мост может пересечь эту пучину, что она оставила
Между собою и миром грез, который она сотворила?
Иль кто может надеяться принести ее вниз, к человеку,
И убедить ее ступить на жесткую землю стопами израненными,
Оставляя свою недоступную славу и блаженство,
Свое великолепие расточая в земном воздухе бледном?
В твоих ли силах, о красота в смертных членах,
О душа, которая бьется, чтобы избежать моей сети?
Тогда кто же ты, скрывающаяся в человеческом облике?
Твой голос несет звук бесконечности,
С тобою – знание твое, Истина говорит твоими словами;
В твоих глазах сияет свет запредельных вещей.
Но где твоя сила, чтоб победить Время и Смерть?
Имеешь ли ты силу Бога, чтобы воздвигнуть небесные ценности здесь?
Ибо знание, истина, являются отблеском праздным
Если Знание сил не приносит, чтобы мир изменить,
Если не приходит Могущество, чтоб дать Истине ее права.
Слепая Сила, не Истина сотворила этот невежественным мир,
Слепая Сила, не Истина управляет жизнями людей:
Силой, не Светом, великие Боги правят миром;
Сила – это руки Бога, печать Судьбы.
О человек, претендент на бессмертие,
Прояви свою силу, обнажи мощь духа своего,
Тогда я отдам обратно твоего Сатьявана.
Или если Великая Мать с тобой,
Яви мне ее лик, чтоб я мог поклонится ей;
Позволь глазам бессмертным взглянуть в глаза Смерти,
Нерушимая Сила прикоснувшись к грубым вещам
Трансформирует земную смерть в бессмертную жизнь.
Тогда твой мертвый может к тебе вернуться и жить.
Земля распростертая, возможно, поднимет свой взор
И почувствует рядом с собой тайное тело Бога,
Любовь и радость настигнут бегущее Время».
И Савитри смотрела на Смерть и не отвечала.
Почти казалось, как если бы его символическая форма
Тьмы мира согласилась со Светом Небесным
И Бог не нуждается более в завесе Бессознания.
В ней произошла мощная трансформация.
Сияние обитавшего в ней Божества,
Блеск бессмертного, который озарил ее лицо
И покрыло сиянием дом ее тела,
Переливаясь, сделала воздух светящимся океаном.
В пылающий момент апокалипсиса
Инкарнация отбросила в сторону свой покров.
Маленькая фигурка в бесконечности,
Еще стояла и казалась самим домом Вечного,
Словно центр мира был самой ее душою,
И все широкое пространство было только внешним одеянием.
Дуга невозмутимой стати далеких небес
Нисходящая в смирение земли,
Простор ее чела сводом охватывал взор Всеведущего,
Ее глаза были двумя звездами, что наблюдали вселенную.
Эта Сила, из вершин существа воцарилась,
Присутствие, сокрытое в тайне лотоса,
Низошло и овладело центром ее лба,
Где Господин Ума восседает в своем контролируемом пространстве;
Он открывает мистичный третий глаз в человеке,
Глаз Невидимого, которое на незримое смотрит,
Когда Свет золотым экстазом его мозг наполняет,
И мудрость Вечного его выбор ведет,
И волю смертного захватывает вечная Воля.
Она шевельнулась песней в лотосе горла,
И в ее речи пульсирует бессмертное Слово,
Ее жизнь звучит шагами мировой души,
В гармонии двигаясь с космической Мыслью.
Как соскальзывает солнце Бога в пещеру таинственную,
Где скрывает свой свет от преследующих богов,
Оно скользнуло в лотос ее сердца,
И пробудило в нем силу, что двигает судьбу.
Оно влилось в глубину ее лотоса пупка,
Поселилось в этом маленьком, тесном доме природной жизни,
На телесных желаниях вырос цветок небесного восторга,
И сделало желание чистым пламенем небесным,
В пещеру прорвалось, где спит, свернувшись кольцами Энергия Мира,
И поразила змеиную Силу с тысячью капюшонов,
Что пылая, вознеслась и обняла Самость Мира пребывающую свыше,
Соединяя косность материи с тишиною Духа.
Так, измененная, она ожидала Слова, чтоб сказать.
Вечность смотрела в глаза Смерти,
И Тьма увидела живую Реальность Бога.
Затем стал слышен Голос, который казался сущностью тишины,
Иль низким и спокойным изречением бесконечности,
Когда она говорит тишине в сердце сна.
«Я приветствую тебя, всемогущая и победоносная Смерть,
Ты грандиозная Тьма Бесконечности.
О Пустота, которая творит пространство для всего чему быть,
Голод, который гложет вселенную,
Пожирая холодные остатки солнца,
И целый мир вбирая своими челюстями огня,
Растратчик энергии, что сотворила звезды,
Бессознательное, несущее семя мысли,
Неведение, которое надгробием стоит над спящим Всезнанием,
И медленное, взрастает в ее пустой груди,
Надевая маску ума – сияющего Неведения.
Ты – моя тень и мой инструмент.
Я дала тебе форму ужасного страха,
И твой острый меч ужаса, горя и боли,
Чтобы принудить душу человека бороться за свет,
В краткости его полусознательных дней.
Ты – его шпоры, ради величия в его трудах,
Кнут его устремлений за вечным блаженством,
Его острая нужда в бессмертии.
Живи пока Смерть, будь моим инструментом.
Однажды человек тоже узнает твое бездонное сердце
Тишины и задумчивый покой Ночи,
И нелегкое повиновение Вечному Закону,
И спокойную, непреклонную жалость во взгляде твоем.
Но сейчас, О вечное Могущество, посторонись,
И путь оставь моей воплощенной Силе.
Избавь лучезарного Бога от своей черной маски:
Освободи душу мира, которая зовется Сатьяваном,
Отпусти свою хватку неведения и боли,
Тогда он сможет стать хозяином жизни и судьбы,
В доме Бога – человеческий представитель,
Друг Мудрости и Супруг Света,
Вечный жених, вечной невесты».
Она сказала; Смерть не убежденный, еще сопротивлялся.
Хотя он знал, все еще отказываясь знать,
Хотя он видел, отказываясь видеть.
Непоколебимый он стоял, свое утверждая право.
Склонился его дух; его воля повиновалась закону,
Собственной природы, связывающей даже Богов.
Двое противостояли друг другу, лицом к лицу.
Его существо возвышалось подобно крепости тьмы огромной;
Вокруг него, осаждаемого океаном, свет ее разрастался,
Пока Тень держался, бросая вызов небесам:
Атакуемый спереди, подавляемый свыше,
Монолитная масса сознательной силы, он выносит
Тиранию ее божественного желания.
Давление невыносимой силы.
Отяготило его не склоненную голову и неподатливую грудь;
Свет, подобно языку пылающему, вылизал его мысли,
Свет был сияющей пыткой в сердце его,
Свет направлял агонию великолепную по его нервам;
В ее сиянии ворчала его тьма погибая.
Ее повелевающее Слово приказывало каждой конечности,
И не оставило пространства для его огромной воли,
Которая казалась вытесненной в некое беспомощное пространство,
И не могла более вернуться, его оставляя пустым.
Он к Ночи взывал, но она отступила назад содрогаясь,
Он к Аду взывал, но тот угрюмо отстранился:
Он обратился к Бессознанию за поддержкой,
Из которого он был порожден, его обширное, поддерживающее Я;
Это влекло его назад, по направлению к безграничной пустоте,
Как будто собою поглощал себя:
Он взывал к своей силе, но она его зов отвергла.
Его тело было съедено светом, его дух пожирал.
Наконец он узнал неизбежность поражения,
И оставил сокрушенную форму, что носил,
Оставил надежду сделать душу человека своею добычей,
И принудить быть смертным бессмертный дух.
Он далеко убежал, избегая ее ужасного прикосновения,
И принял прибежище в отступающей Ночи.
В сумеречных грезах символического мира,
Исчезла эта ужасная, вселенская Тень,
В Пустоте растворилась, из которой вышла.
Словно лишенная своей изначальной причины,
Прошло сумеречное царство, увядая в их душах,
И Сатьяван, и Савитри остались одни.
Ни он, ни она не шелохнулись: между образами этими восстала
Незримая и полупрозрачная, глухая стена.
В этой долгой паузе пустой, ничто не могло шелохнуться:
Все ожидало неведомой, непостижимой Воли».
Конец песни четвертой.
Конец книги десятой.